Я не застал времена, когда он носил длиннополую шубу из синтетического меха то ли под леопарда, то ли под волка. Но те, кто видели, до сих пор не могут забыть зрелища его торжественных появлений и восхождений по парадной лестнице Мухинского училища, когда эта самая шуба, картинно сползая с одного плеча, волочилась по замызганным мраморным ступеням почти как королевская мантия. В этом было и странное величие, и наигранная неприступность, и, конечно, одинокий театр для себя, чтобы хоть как-то разнообразить унылые ленинградские будни конца 70-х начала 80-х годов.
Наша первая встреча с Аркадием Ипполитовым случилась десятилетием позже. Это уже было начало 90-х. К тому времени он успел по второму разу жениться, побывать в Италии, стать отцом. На визитке, которую он протянул мне на прощание с петербургской церемонностью, значилось «Хранитель Кабинета итальянской гравюры Государственного Эрмитажа». В этом статусе он и пребывал все тридцать три года, что мы были знакомы. Не думаю, что его сильно тяготило отсутствие того, что на канцелярском языке именуется «карьерным ростом». Ипполитов и карьера – две вещи несовместные. Но он был человеком привычек и четких правил. Эрмитаж являлся фактически вторым его домом. Аркадий мне рассказывал, как, став обладателем пропуска школьного кружка юных искусствоведов в 11 лет, он изучил всю экспозицию от начала и до конца. Больше всего любил проводить время в залах, куда редко забредают любознательные туристы, например, на экспозиции древнего Китая. Однажды не удержался и ударил в огромный бронзовый гонг в центре зала. Ну, нет, конечно, не ударил, - осторожно коснулся. Но к его ужасу, гонг загудел, запел по всему этажу. Это был голос судьбы. Можно сказать, что древний императорский гонг возвестил о появлении Аркадия Ипполитова в стенах великого музея. Именно здесь ему суждено будет провести почти 45 лет.
На самом деле, когда у тебя есть Эрмитаж, очень сложно желать чего-то еще, и еще сложнее не иметь его постоянно перед глазами. Зачем еще что-то завоевывать, строить или о чем-то мечтать, когда из окна твоего кабинета каждый день открывается такой вид? Абсолютная красота. Серо-синий бурный простор Невы. Золотой шпиль Петропавловки, целящий прямо в сердце. «Самая дорогая недвижимость в Питере с надписью «Не продается!», а он ею вроде как владел» (Из рассказа А.Ипполитова «Сон Рафаэля»).
5 ноября в первую годовщину смерти Аркадия в Государственном Эрмитаже открывается выставка «DISEGNO Итальянские гравюры и рисунки Возрождения и маньеризма». Ее кураторы, искусствоведы Василий Успенский и Любовь Чистова благородно посвятили этот проект памяти своего коллеги и старшего товарища Аркадия Ипполитова. В пресс-релизе к выставке опубликовано слово генерального директора Эрмитажа М.Б.Пиотровского: «Сменная галерея графики Эрмитажа стала пиром, наслаждением для гурманов и великим пособием для студентов». И еще: «Эпоха Высокого Возрождения, увенчавшаяся маньеризмом – благодатный материал для любования и рассуждений и о глубинной «кухне» искусства. Эту выставку создали трое. Одного мы не недавно потеряли, но его коллеги нашли сделать способ его живым соавтором».
Уверен, что все так и есть, и «пир», и «пособие», только вот сомневаюсь, что Аркадий согласился бы стать третьим пусть даже из уважения к Михаилу Борисовичу. Все знают, что он мог быть только первым и единственным. Не здесь ли кроется причина, почему последние лет десять в стенах любимого музея у него не было ни одного мало-мальски значимого выставочного проекта. Гордыня? Возможно. Хотя по мне - больше органическая невозможность приспосабливаться, идти на компромиссы, вникать в обстоятельства. Но как же горестно сегодня читать во вступительной статье Василия Успенского и о не случившейся «Рафаэлемании», и о несостоявшимся «Тьеполо и европейское turquerie», и о всех его выставках про зеркала, сны, меланхолию… Ничего из этого не вышло. Зато хорошо помню, как эти замыслы рождались, как мы их обсуждали, меряя шагами Дворцовую площадь, или, сидя у него дома на Невском за круглым столом, заваленным книгами. Сколько было тогда надежд и планов! Он был слишком самолюбив, чтобы жаловаться, ходить по инстанциям, искать спонсоров. Ну нет, значит, нет! С годами Аркадий как-то свыкся с мыслью, что вся эта суета с презентациями и концепциями, как и его смелые идеи, никому здесь не нужны. А надо просто научиться существовать отдельно, как разведенным супругам, оставшимся себе на муку жить на одной жилплощади, которую нельзя разменять. Вежливо, сухо, отчужденно. Со своим электрочайником.
Теперь я понимаю, что все эти гравюры и рисунки, которые Аркадий до последнего продолжал перебирать, переписывать, каталогизировать, были чем-то вроде векселей или ценных бумаг, которые хранят про «черный день», так и не заметив, что этот день давно наступил.
Тем не менее спустя год после его смерти давно запланированная и несколько раз отменявшаяся выставка все-таки состоится. Впервые за много-много лет драгоценные листы, привезенные в Россию еще при Екатерине Второй, покинут хранилища, чтобы предстать во всей своей ренессансной и маньеристской красе на парадных паспарту для всеобщего обозрения.
Во вступительной статье к каталогу Василий Успенский сравнивает их с траурным шествием, «в котором музы, сопровождавшие Аркадия на протяжении всей жизни, собираются вокруг него – то ли чтобы проститься, то ли чтобы принять в свой круг». Красиво! Но когда я листал каталог в компьютере, на ум пришла другая ассоциация. Рисунок как проба, как первый чертеж, как некая идея, лежащая в основе любого произведения. Именно так трактовал слово «disegno» великий Джорджо Вазари. Имея в полном распоряжении одно из лучших мировых собраний гравюр и рисунков, Аркадий интуитивно выстраивал по ним здания будущих книг, лабиринты своих выставок, изящные обманки эссе и автобиографической прозы. Наконец, отчасти сверяясь с ними, он сочинил и собственный миф главного знатока маньеризма, последнего петербургского денди, человека, наглухо закрытого и отгороженного от мира невесомыми, бесценными листами, сквозь которых, кажется, просвечивает сама вечность.
Теперь все увидят, как они прекрасны, эти гравюры и рисунки, которые он хранил и сберегал всю жизнь. Да, в них нет идеальной завершенности, но виден решительный жест, взлет вдохновения, попытки сорвать святых с литургических небес и вернуть их на грешную землю. Все эти оргии плоти, которые растворяются в бесплотности водяных знаков и чернильных пятен. Все эти неистовые сражения с кентаврами, молитвенные поклонения пастухов, абсолютно сюрреалистические «триумфы любви» с могучими Венерами, Адонисами, Парисами, и «оскверненный Парнас», и конечно, таинственный Якопо Понтормо – любимый художник Аркадия (даже его электронная почта была зарегистрирована на имя великого флорентийца).
Под некоторым из листов можно прочитать комментария и самого Аркадия. И сразу будто слышишь его глуховатый, бесстрастный голос. Вот небольшая цитата, любезно присланная мне Василием Каменским к одной из гравюр, представленных на выставке:
«Lo Stregozzo», что можно перевести с итальянского как „Ведьмовство", относится к самым загадочным гравюрам Раймонди. Обращаясь к черной магии, художник причудливо переплетает античность и средневековые традиции. На фоне болотистого пейзажа, всегда ассоциирующегося с нечистой силой, движется страшная процессия, в которой уродливые чудовища соседствуют с прекрасными обнаженными юношами. Фигура старухи, руководящей процессией, заимствована с гравюры Дюрера „Ведьмы", что еще теснее сближает „Lo Stregozzo" с северными преданиями о ведьмах. Но в отличие от Вальпургиевой ночи Севера, на гравюре изображен не слет ведьм, спешащих почтить Сатану, а триумфальное шествие, достойное античного божества. Если бы не скелеты и плачущие младенцы, обреченные на жертвоприношение, вся процессия могла бы напомнить вакханалию».
… Особенность эрмитажных листов – им нельзя долго оставаться на свету. Им настоятельно требуется полумрак и выверенный температурный режим. Поэтому сроки выставок графики обычно бывают предельно сжатыми. Два-три месяца и… Addio еще на ближайшие тридцать лет.
И в этом мне тоже видится трагическая рифма с судьбой Аркадия Ипполитова. Слишком рано он стал хранителем Кабинета итальянской гравюры Эрмитажа и слишком рано покинул его. Сегодня ровно год, как его там видели в последний раз.
Сергей НИКОЛАЕВИЧ