В конце октября деревья уже не шептались друг с другом, и на город опускалась потусторонняя северная тишина.
Мариша ненавидела это время. Красноярск, в который она была влюблена, на переломе осени становился холодным, молчаливым. Даже немного грубым. Город хандрил, не пытаясь никому понравиться. Улицы стояли неопрятные, уставшие, грязные. Деревья, уснув, царапали голыми ветвями серое небо, с которого падал похожий на пепел снег. Он таял ещё в воздухе, не успевая коснуться брусчатки, и покрывал тротуар вязким хлюпающим слоем грязи.
Марише было немного жалко новые белые кеды, но вернуться домой хотелось сильнее. Поэтому она шла быстро, не глядя под ноги. Смотреть на тротуар, в общем-то, и не было смысла — всё равно ничего не видно. Утром Мариша забыла очки у Паши в машине, и теперь чувствовала себя в сумерках слепой курицей. Она шла больше по памяти — по знакомой улице Карла Маркса, которую дедушка, когда был жив, всегда называл Гостинской.
Весь день Марише было паршиво, и теперь, вспомнив о дедушке, она с трудом сдержала подступившие слёзы.
«Не сейчас, — подумала она, — не на улице. Вернись домой, поговори с детьми. Потом плачь, сколько хочешь».
Никаких детей у неё, конечно же, не было, как и у всех шаманов в Крае. Детьми Мариша называла свои цветы, стоявшие в каждом уголке квартиры. Неприхотливые живчики-фикусы, нежный молочай, томная калатея, самые родные и понимающие гиацинты, алоказия и даже плакучий кашмирский кипарис делили с девушкой её дом.
Цветы были смыслом жизни Мариши. Её связью с миром и её голосами.
Цветы говорили с ней.
«С тобой всё нормально, моя фиалочка, — успокаивал её дедушка в детстве, когда Мариша прибежала к нему в слезах и призналась, что слышит, как в палисаднике шепчутся друг с другом нарциссы. — Твоя мама тоже была особенной и могла говорить с деревьями. Ты не сходишь с ума. А даже если и так, я не буду любить тебя меньше. Знаешь, Мариша, ты сделай вот что... Попробуй познакомиться с ними поближе, и тогда их голоса перестанут тебя пугать. А если они будут обзываться и сильно наглеть, ты мне скажи. Я их тяпкой выкорчую. И телятам скормлю».
Она вспомнила голос дедушки — тёплый, немного скрипучий, — и слёзы всё-таки выступили. Застелили и без того мутное зрение, отчего Мариша едва не упала, споткнувшись на перекопанном участке тротуара.
— Ай, блядь... Сраное метро, — выругалась Мариша, почувствовав боль в лодыжке.
Девушка подумала: когда же уже наконец эта бесконечная стройка закончится, и землю перестанут рвать ковшами, уродуя центр? Каждое дерево, вырубленное ради утопичной подземки, было для Мариши потерянным другом. Каждый раз, когда она видела на месте знакомого тополя вырытую экскаватором яму, девушка чувствовала, что и сама немного погибла — потеряла часть личности. Потеряла очередной голос.
— А где же твой? — раздался шепот откуда-то сверху из темноты.
Девушка замерла на месте. Задрала голову, но не увидела над собой ничего, кроме горевшего фонаря, снега и электрических проводов, которые почему-то слегка качались, будто с них только что слетела птица.
Тревога... Мариша почувствовала, как тревога поднимается по телу откуда-то из поясницы и неприятным стеклянным песком оседает в груди. Тревога преследовала Маришу всю жизнь и давно стала привычной спутницей, почти подругой, но теперь она была совсем другой — холодной, парализующей, первобытной. Такую тревогу, наверное, испытывал древний человек, сидя у костра и вглядываясь из пещеры в лесную тьму.
За годы, проведенные в Крае, Мариша научилась безошибочно отличать фантомные слуховые галлюцинации от голосов настоящих. Так старый охотник в лесу на уровне инстинкта отличает звук, издаваемый зверем от шума ветра. Так радиолюбитель улавливает в помехах приемника отзвук сигнала, идущего с другой стороны.
И сейчас Мариша была готова поклясться: это был голос. Реальный, сильный, оформленный. Он проскользнул над ней сверху и позвал по имени.
Но что конкретно это была за сущность, Мариша не поняла. Из знакомых рядом обитал только безобидный книжный червь из «Читай-города» на Сурикова. И русалка, живущая под Коммунальным мостом. Вот только никто из них никогда не выходил на улицы, а значит и заговорить сейчас с Маришей не мог.
— Кто ты? Назовись, — прямо спросила девушка, сунув руку в карман и сжав в ладони деревянный браслет, к которому была подвязана восьмиконечная звёздочка из метеорита.
Сырая октябрьская тьма ответила тишиной, но Мариша ясно почувствовала: из этой темноты на неё кто-то смотрел.
Подул ветер. Поднял с перекопанного тротуара пыль и мелкую крошку. На мгновение девушка почувствовала, будто стоит посреди вымершего, испепеленного города, и внезапно она поняла причину своей тревоги.
Красноярск и вправду был пуст.
Мариша не заметила, в какой момент это произошло, но все люди вокруг исчезли. В десять вечера на центральной улице города не было ни единого автомобиля, уснувшие деревья молчали, и даже вечный, похожий на шум прибоя городской гул вдруг исчез, оставив Маришу одну с неизвестной сущностью.
— А разве ты когда-то была не одна?
Девушка резко обернулась. Голос прошелестел позади и опять откуда-то сверху, над головой. Померещилось, будто по мокрому асфальту дороги скользнула длинная изогнутая тень, но никого, совсем никого на затуманенной плохим зрением улице Мариша разглядеть не смогла.
Провода, тянувшиеся от столба к столбу, качались.
«Какая-то крылатая тварь?» — подумал девушка. На секунду ей в голову даже пришла мысль, что это Лиличка так развлекается в своём птичьем обличьи. Но вряд ли. Подруга бы не стала пугать. Да и голос ведь был мужской — шепчущий, но раскатистый. Летящий по улице ветром.
«Так, фиалочка, мы отсюда сваливаем» — подумала Мариша. Она была абсолютна не готова к охоте. Ни сил, ни звёздной пыли в кармане, ни надежного человека рядом.
Надо позвонить Паше, пришла мысль. Правда, он сейчас где-то за городом, вместе с Яровым и Симбой ловит звёзды, и, наверное, гораздо логичнее позвонить кому-нибудь, кто ближе. Но в секунды опасности, Мариша всегда плевала на логику и слушала только сердце.
А сердце знало: никого ближе Паши у неё нет.
— Абонент временно недоступен. Для тебя, — раздался голос из трубки, но не привычный женский, а снова тот же шепчущий, вкрадчивый.
От неожиданности девушка едва не выронила телефон. Сглотнув ком, Мариша поспешила к дому. Она сжимала в ладони браслет со звёздочкой и шла настолько быстро, насколько могла. Боль в лодыжке мешала, тянула, но девушка, закусив губу, шла вперёд, не оглядываясь. Кто-то смотрел ей в спину, и Мариша слышала позади странный шелест — не такой, что издаёт летящая птица, а какой-то медленный, мокрый, скользкий, похожий на шуршание покрышек машины, которая медленно катится следом по грязной дороге.
Шепот повторился, только теперь уже впереди:
— Искушения, искушения… Вся ваша жизнь — это лишь череда искушений. Надкушенный плод порока. Клубок переплетенной жалости. Ты сама это знаешь, но я покажу.
Шепот летел по проводам электропередач, становясь то ближе, то дальше. В начале фразы он прозвучал прямо над головой, затем улетел эхом вдаль — в темноту улицы, а через пару секунд снова приблизился:
— Ты не убежишь. Ты же знаешь, где он и почему выключен его телефон. Ты чувствуешь сердцем. Ты видишь, ты слышишь. Ты знаешь.
Мариша почти бежала вперед, спотыкаясь на мокрой брусчатке. Источник страха был не снаружи. Он просыпался внутри — все грязные образы, навязчивые мысли и все сомнения. Они вылезали наружу, как черви после дождя — из бессознательного в сознание. Мариша понимала, что всё это — лишь действие напавшего на неё голоса. Возможно, такого же, что когда-то довёл до самоубийства Костю Рыжего. Но от понимания ей легче не становилось, и с каждой секундой тревога в груди разрасталась всё больше. Тревога шипела змеёй, душила, отравляла сердце горячим ядом.
Мариша знала: сегодня вечером Паша не ловит никакие звёзды. Это он ей так сказал. Чтоб не беспокоилась. А Яровой прикрыл из мужской солидарности. Но сердце-то чувствовало: Паша сейчас с другой женщиной. Возможно, с той молоденькой Алисой из гостиницы. А возможно, вообще с какой-нибудь новой, незнакомой прежде.
Раньше это никогда не беспокоило Маришу. По крайней мере, ей так казалось. Их отношения с Пашей были открытыми с самого начала, по-другому с Дубенским было, в общем-то, и нельзя. Он сразу об этом сказал, и Маришу такой расклад вполне устраивал. Но сегодня она впервые ясно почувствовала…
— Ты не хочешь так больше жить, — закончил за неё мысль шепчущий голос. — Так зачем же бежишь? Посмотри сюда. Посмотри на меня. Посмотри. Я здесь. На мёртвом дереве.
Мариша не удержалась. Оглянулась. И увидела.
На деревянном столбе электропередач, который временно вкопали в землю строители, вился огромный змей. Он не имел физического воплощения и был целиком соткан из тени. Змей обвивал собой столб, медленно перетекая вниз. Его голова была у самой земли, а кончик хвоста касался проводов, отчего те раскачивались, роняя на тротуар налипшую влагу.
Мариша посмотрела змею в глаза. Они были сплетены из ещё более густого мрака, в котором терялся любой долетевший свет.
Мариша почувствовала тошноту. Затем слабость в ногах и поняла, что с секунды на секунду она потеряет сознание.
Все фонари погасли. Не сразу, а постепенно, словно в них испортились лампы. Натянутые провода закачались, от них начали отделяться и тянуться вниз маленькие черные нити. Мариша поняла, что это змеи. Сотни, тысячи змей, которые падали на тротуар и ползли к ней со всех сторон. А потом и сами провода стали такими же змеями — длинными тонкими чёрными червями.
Боль в лодыжке вдруг вспыхнула, словно Маришу кто-то укусил за ногу. Но желания отпрыгнуть или убежать не возникло.
— Я вижу, чего ты боишься. Чего не можешь принять. Ты видела фотографии матери. Ты ведь знаешь, какой будешь, когда увянешь. Скоро ты отцветешь. И он выберет ту, кто моложе. Он уйдет.
Голос чёрного змея парализовал девушку, и когда сознание уже почти растворилось, в конце улицы, в самом тёмном краю — вспыхнули два огня.
Два знакомых белых огня так похожих на родной уверенный взгляд.
Фары «Лансера».
Паша был здесь. Ближе, чем кто-либо.
Этот рассказ – лишь часть коллекции. Ещё больше историй о молодых шаманах Края ты найдешь в Телеграм-канале. Там я размещаю в свободном доступе свои старые и новые рассказы, и советую крутые истории других талантливых авторов. Мистика, хоррор, магический реализм. Забегай, буду рад тебя видеть)
С любовью, Лин.
