28
ЮНОША
…Though lovers be lost
Love shall not… And death
Shall have no dominion.
Dylan Thomas
Хоть любовники смертны,
Но бессмертна Любовь.
И смерть не властна над ней.
Дилан Томас
Дневники Эмануэля за 1981 и 1982 годы, которые он вёл день за днём, полны заметок, посвящённых змеям, в них вложены кусочки сброшенных змеями кож, а также имеются рисунки и фотографии змей. В подробностях описаны все его занятия, всё чаще и чаще появляются имена его друзей и подруг. Он пользовался большой популярностью. Накопленный им необычайно большой объём знаний, его насыщенная событиями и разнообразная жизнь, его лингвистические способности, его манера рассказывать о чём бы то ни было спокойно, с тонким чувством юмора – всё это привлекало к нему людей. К тому же он становился очень красивым юношей. Он перенял у Марио естественность в обращении с девушками. В его дневниках начали появляться девичьи имена и фотографии, ему беспрестанно звонили. 4 ноября 1981 года он делает такую сдержанную запись : «Ходил на дискотеку с Рики. Спал с Джульеттой».
Хотя я никогда не встречалась с Джульеттой, с Рики Мэтьюсом я была хорошо знакома. Он был постарше Эмануэля. Его отец, Тэрри Мэтьюс, в прошлом широко известный отважный профессиональный охотник, потеряв по вине одного из клиентов один глаз, стал успешным скульптором, специализировавшимся на диких животных. У Тэрри было четыре сына, и я понимала, почему Эмануэля, потерявшего в лице Марио компаньона-мужчину, привлекал полный жизни мужской мир Мэтьюсов. Рики был одним из немногих друзей Эмануэля, разделявших его интерес к змеям. К тому же он уже был знаком с миром подростковых вечеринок, автомобилей и более широкой свободы. Они были одноклассниками, и их дружба переросла в глубокую и продолжительную привязанность.
В воспитании детей в Кении имеются огромные дополнительные преимущества. Это не только климат, не только простор или возможность заниматься самыми различными видами спорта круглый год, здоровая еда и всё ещё в основном незагрязнённая окружающая среда. Кения – это воистину космополитическая страна. В Найроби, кроме местного африканского населения, имеются большие азиатские и арабские сообщества. Кроме того, поскольку Найроби является столицей, здесь размещаются все иностранные посольства и многие международные организации, так что город населён людьми всех национальностей, рас и цветов кожи. Дети, воспитываемые непредубеждёнными родителями, с раннего возраста понимают, что нет ничего противоестественного в том, что люди выглядят по-разному, по-разному одеваются, едят не такую, как они, пищу и поклоняются иным богам. Они понимают, что это не просто приемлемо, но и интересно, что это обогащает, наставляет и заслуживает изучения.
В те дни в нашем доме в Найроби всегда было много молодёжи. Часто приходил Тун Хагенграф, мальчик из Голландии, учившийся вместе с Эмануэлем, как и Чарли Мэйсон, с первого года обучения. Обе эти семьи имели дома в Килифи, и мальчики в течении многих лет были близкими друзьями. Вместе с Эмануэлем они составляли почти неразлучное трио. Тун был рыжеволосым мальчиком со странным крючковатым носом, усыпанным веснушками. Когда я встречала его, мне всякий раз казалось, - это касалось и Чарли – что он вырос ещё на пару футов. Они приезжали в Лайкипию на каникулы и проводили время, занимаясь верховой ездой, –в этом виде спорта Чарли и Эмануэль, естественно, весьма преуспели,- а также охотясь на зайцев, исследуя окружающую местность, плавая, выуживая тилапию и черных окуней на плотине и вообще отлично проводя время. Эмануэль любил ездить без седла, и они часто снимали седла со своих лошадей и ездили по запрудам, весело скача и плескаясь в воде. Они олицетворяли собой юность, свободу и радость счастливых дней.
Был среди друзей и Мукеш Пандит, худой спокойный черноволосый мальчик в очках, склонный к проявлению сострадания. Он жил по соседству и происходил из состоятельной индийской семьи. Эмануэль очень его любил. Его притягивала восточная философия Мукеши и свойственные ему восточные обычаи. Видя их вместе, я всегда замечала сходство выражения их глаз – в них была печаль и глубокая, не по годам, мудрость.
Дружил Эмануэль и с Рэем Матиба, его отец был министром в правительстве Кении, и с Фелипе Гарсия- Баноном, чьи родители – его отец был испанским послом –были близкими друзьями моих родителей.
Существовал ещё один молодой человек, которого в то время ни Эмануэль, ни я ещё не видели, но с кем Эмануэль время от времени переписывался и разговаривал по-телефону. Он произвёл на него большое впечатление. Звали его Микаэль Верике. Он жил в Момбасе, где занимался обучением сторожевых собак для фирмы, специализировавшейся на сборке автомобильных частей. Однако увлекался он дикими животными, особенно носорогами, и, что весьма необычно, змеями. В конце 1982 года он провёл свой ежегодный отпуск, пройдя пешком 500 километров от Момбасы до Найроби, чтобы привлечь внимание общественности и собрать средства для улучшения незавидного состояния чёрных носорогов, которых тогда масштабно истребили браконьеры. В качестве компаньона он взял с собой небольшого питона, висевшего у него на шее. Один общий друг связал его с Эмануэлем. Я хорошо помню слова, сказанные мне Эмануэлем после их первого телефонного разговора:
- Знаешь, Пеп, Микаэль – необыкновенный человек. Он действительно разбирается в змеях и любит их. К тому же он прошёл весь этот путь ради носорогов, а ведь он ещё не видел ни единого носорога за всю свою жизнь. Я, конечно, пригласил его приехать в Лайкипию, чтобы увидеть носорога. Он сможет приехать в свой следующий отпуск в конце года.
Были и знакомые девушки. Но поскольку они были обычно помоложе, и им ещё не разрешали управлять автомобилем, их я видела реже. Хотя телефон звонил беспрестанно и разнообразные девичьи голоса просили позвать к телефону Эмануэля. Позднее появилась Ферина. Она была наполовину англичанкой, наполовину индианкой. Волосы цвета красного золота, женственная, жизнерадостная. Она очень нравилась мальчикам, и когда я с ней, в конце концов, встретилась, то поняла причину.
Хотя Эмануэль был спокойным, независимым, и прекрасно чувствовал себя в одиночестве, ему очень нравилась недавно открытая им светская жизнь, и он, естественно любил вечеринки.
В начале 1983 года нам пришла идея устроить в Лайкипии «иной» праздник. Эмануэль в действительности никогда не устраивал настоящего празднества. Это должен был быть его особый день рождения – празднование его восемнадцатилетия.
Мы хотели устроить всё так, чтобы все гости могли так или иначе принять участие в этом событии. Эмануэль хотел пригласить своих друзей, а я – своих, владельцев соседних ранчо. Предусматривалось, что они, привезут свою команду, и наши команды устроят соревнования и конкурсы крупного рогатого скота, лошадей, ослов или верблюдов. Были запланированы соревнования по метанию копья, по подъёму по смазанному шесту, по стрельбе в цель из луков. Мы задумали праздник на целый день с угощением и напитками, с традиционными танцами и призами для победителей , а также вечернюю дискотеку. Это можно было назвать «родео». Мы определили дату, близкую к дню рождения Эмануэля. Мы каждый день строили планы, добавляли новые детали и предвкушали, как мы всё организуем и какое получим от этого удовольствие вместе с многочисленными гостями.
В основе наших с Эмануэлем отношений всегда были любовь, доверие и дружба. У меня не было от него секретов, и я часто поверяла ему свои планы, зная, что могу рассчитывать на его взвешенный совет. Он не был эмоциональным и очень редко демонстрировал свои чувства, но никогда не проявлял равнодушия и был способен на неожиданные очаровательные жесты. На мой день рождения – первое июня, праздничный день Кении, -когда Лайкипия утопает в зелени и обилии цветов, Эммануэль уехал на лошади или на мотоцикле и привёз мне охапку любимых мною Glоriosa superba – великолепных дикорастущих красных лилий.
Помнится мне поздний вечер в Найроби. Был конец недели. Я, больная гриппом, лежала в постели. И вдруг услышала, как он взбегает по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Постучав в мою дверь, он вошёл, прижимая к груди большого шишковатого слона, сделанного из перекрученных и превращённых в солому банановых листьев, украшенного им гирляндой розовых бугенвиллей. «Когда я вышел сегодня утром из дома, - сказал он мне с улыбкой, – я увидел на углу улицы Китисуру старого калеку, пытавшегося продать этого слона. Возле него никто не останавливался. Когда я возвращался вечером, он всё ещё был там с этим слоном. Шёл дождь, и я решил купить этого слона». – Он критически осмотрел слона – Он весьма неприглядный. Он никому не нравился. Я просто пожалел этого человека». И с широким шутливым поклоном протянул его мне. –Это тебе, Пеп». Эмануэль поставил его в угол моей спальни, и он до сих пор там.
Эмануэль обладал несвойственным его возрасту состраданием, глубиной чувств и проявлял заботу о других людях. Как и все дети, Свева часто просыпалась по ночам от страшного сна, от лёгкой простуды или недомогания. Я сплю очень чутко; мгновенно просыпаюсь от малейшего шума. Несколько секунд, и я уже в конце коридора у комнаты Свевы. Но в большинстве случаев я обнаруживала, что Эмануэль уже опередил меня, уже сидит на краю её кровати и держит в своей руке её маленькую ручку, тихо уговаривая её уснуть. «Она в порядке, Пеп, - успокоительно шептал он мне. – Почему бы тебе не вернуться в постель? – Я позабочусь о ней.
Эмануэль был на четырнадцать лет старше Свевы, и она обожала его. Он носил её повсюду на плечах, иногда, шутки ради, надевал на неё свои большие рубашки или свитера. Он учил её новым словам и рассказывал ей разные истории, как Паоло рассказывал ему, когда он был ребёнком. Свева часами, молча, могла наблюдать, как он снимал кожу со змеи. Он, посадив её перед собой, катал её на мотоцикле или брал с собой на верховую прогулку. Повернув голову, она смотрела на него молодого, сильного, а он придерживал её руками, и они скакали рысью по залитому солнцем саду под её радостный смех и визг. Я чувствовала, какая у нас была счастливая семья, и как повезло моим детям, что их детство проходило в условиях полной свободы среди красот Ол Ари Ньиро.
Паоло привил Эмануэлю страсть к рыбной ловле, а от Марио и Паоло он унаследовал любовь к морю. За годы, проведённые с Паоло, Эмануэль стал хорошим рыбаком. Они осуществили вместе много успешных экспедиций. Когда ему было одиннадцать лет, Эмануэль поймал между Шимони и Пембой несколько парусников и своего первого небольшого полосатого марлина. После смерти Паоло и рождения Свевы я время от времени возвращалась на побережье, обычно в Килифи, вместе с детьми и обожаемой нами Ванджиру, няней Свевы из племени кикуйю. Эмануэль выходил в море на нашей лодке «Умими» и привозил нам рыбу для готовки: пеламиду, тунца, барракуду или солнечную рыбу, а как-то раз даже маленькую акулу.
Сидя, прижавшись спиной к самому большому баобабу в Килифи, я, тогда ещё ждала, когда мне помашет одинокая фигура, стоящая на палубе, и показывала Свеве её большого брата на лодке. «Умимми» трижды подавала сигнал и исчезала за пальмами в глубине бухты. Однажды Эмануэль удивил нас всех, когда, будучи физически ещё не очень сильным, он вытащил крупного желтоперого тунца, яростного борца, самого тяжелого из выловленных в соревновании Тиа Мириа в Шимони, и завоевал кубок. Он – как прежде Паоло – всегда участвовал в престижном соревновании «Кубок леди Деламер», ежегодно устраиваемым Дайяной в Клубе Марани. Это было спортивное и светское мероприятие, где сходилось всё рыболовецкое сообщество, и Эмануэль участвовал в нём с огромным удовольствием.
В память о Паоло я предоставила ежегодный трофей за самого большого синего марлина, пойманного у берегов Кении - бронзовую скульптуру, изображавшую рыбу в прыжке. Одно время Паоло мечтал поймать синего марлина, но рыба много раз ускользала от него. Ради этого события Эмануэль приехал вместе со мной в Момбасу и подарил этот трофей на специальном обеде в старом Клубе Момбасы.
Однажды в 1982 году, проезжая Килифи на пути в Момбасу, где мне предстояло вручить этот приз, я узнала, что Дайяна болеет, и я вместе с Эмануэлем и Свевой поехала с визитом в её элегантный летний дом на северном берегу залива. Этот дом был построен на обширной территории. Безукоризненно ухоженные лужайки с экзотическими кустарниками, затенёнными высокими пальмами, постоянно что-то шепчущими на ветру, спускались к морю. Дом выглядел уютным и аристократичным. Откинувшись на многочисленные подушки в шёлковых и кружевных наволочках, Дайяна полулежала на своей широкой кровати с балдахином на открытой веранде, уставленной букетами и растениями в горшках. На ней была лёгкая, украшенная вышивкой и шёлковыми фестонами утренняя одежда. Её макияж и маникюр были безукоризненными, как и убранство её серебристых светлых волос. Всё, как если бы она ожидала посетителей. Выглядела она превосходно. Женщина без возраста, холодная, полная достоинства, играющая роль живого мифа совершенства и принимающая наш визит как королева. Свева была ещё младенцем, только начинавшим ходить. С её венчиком светлых кудряшек, глазами цвета голубой эмали, золотистой кожей, одетая в белое кружевное платье, она была похожа на херувимчика. Когда она сидела на руках своей няни Ванджиру, контраст был настолько ослепительный, что дух захватывало. Не слишком любящая детей, но всегда ценившая красоту, Дайяна сказала Свеве:
-Почему бы тебе не выбрать медведя, дорогая?
Угол комнаты и почти все кушетки и стулья были завалены плюшевыми мишками всех размеров и возрастов. Некоторые выглядели так, словно они были любимцами в детских давно умерших детей викторианской эпохи. Их мех был выношен и засален. У некоторых отсутствовал один глаз. Были медведи средних размеров и огромные шелковистые существа ростом больше ребёнка. Свева указала на одного из маленьких зверюшек, на коричневого нечёсаного мишку, наполовину съеденного молью и с болтающимся ухом.
- Как необычно, что ты выбрала именно этого, - удивлённо сказала Дайяна.- Это был любимец Тома в его детские годы. - Я запротестовала. – Нет, она, конечно, же может оставить его у себя. Тому это понравится. Плюшевые мишки, в действительности, ведь предназначены детям.
В это время лорд Деламер был очень болен. Он редко появлялся на людях и в летнем доме у Дианы, предпочитая холодный климат Сойсамбу влажной жаре побережья. Несколько месяцев спустя он умер. Этот смешной мишка, составлявший по ночам компанию одинокому маленькому лорду в его детской в Элментейта в ранний период существования английской колонии в Кении, и сейчас находится среди кукол и марионеток Свевы.
После смерти Паоло некоторые друзья стали как бы членами нашей семьи, и мы очень сблизились. Среди них были Ориа и Йэн Дуглас-Гамильтоны. Мы с Паоло познакомились с ними впервые в доме Рокко в Найваше. Ориа была тёплой, как земля, артистичной, изобретательной, обладавшей положительной материнской энергией, и как истинная дочь семьи Рокко, она постоянно выдумывала что-нибудь необычайное. Будучи отличным фотографом, она всегда была готова разглядеть своими беспокойными карими глазами что-нибудь необыкновенное. Она страстно любила Африку, саму эту землю и её животных. С годами она стала мне как сестра. В те дни у Йэна были светлые волосы до плеч и рассеянная улыбка, которая могла внезапно вспыхнуть и преобразить его лицо. Производя обманчивое впечатление нерешительного человека, он оживлялся, преисполнившись решимости добиться успеха в кампании по спасению слонов, о которых он, возможно, знал больше всех в Африке. Профессиональный зоолог, учёный, обладающий огромным объёмом знаний и интуицией, Йэн был идеалистом и благородным рыцарем, обладал харизмой джентльменов-авантюристов ушедших дней, и хотя в настоящее время он в основном имел дело с компьютерами и с работой в офисе, он блистал в буше, и я любила ходить с ним на прогулки в поисках слонов в Лайкипии, а также выслеживать животных, летая с ним на самолёте. Как пилот, летающий над бушем, Йэн имел репутацию любителя рисковать, но я обожала с ним летать. Он летал отважно, как, должно быть, летали первые авиаторы на своих выносливых бипланах. Подобно им, он мог взлетать и садиться практически везде – на берегу, на дороге или на вырубке в буше, что он порой и делал, иногда, развлекаясь, иногда по необходимости. Он был просто прирождённым пилотом, и я инстинктивно чувствовала, что благодаря своей трезвой компетентности он мог справиться с любой чрезвычайной ситуацией в воздухе.
К числу любимых друзей Эмануэля, хотя они были значительно моложе его – в таком возрасте разница в несколько лет весьма значительна – относились Саба и Дуду Дуглас-Гамильтоны, восхитительные, хорошенькие, жизнерадостные девушки, которых я обожала. Они часто бывали вместе со своими родителями в Лайкипии. Датой, которую они никогда не пропускали, была дата смерти Паоло.
Эта годовщина стала особым событием, временем, когда мы собирались вместе, чтобы вспомнить его, «вдали от безумной толпы», только небольшой группой любящих друзей. Эти встречи утешали и успокаивали нас всех, это были особые встречи, мы встречались не для того, чтобы отметить годовщину, их необходимость диктовалась заботой и любовью.
Паоло часто говорил, что ему было бы приятно, если бы близкие друзья вспоминали его, собравшись на вечеринку, поэтому я каждый год устраивала такой приём. Приезжали или прилетали человек двенадцать – Табби и Айно, Кэрол и Сэм, семья Добби, Дуглас-Гамильтоны, некоторые из друзей Эмы. Колин и Роки приезжали вместе со своими детьми, и вечером мы шли к могиле на краю сада. Она была покрыта цветами. Вокруг были расстелены ковры и яркие канги[1], на которых располагались люди. Мрак ночи рассеивали горящие свечи, курящиеся благовония, костры из мутамейю, в изобилии растущих в Лайкипии. Собаки сидели неподалёку. Эмануэль сидел рядом со мной, а маленькая Свева – у меня на руках. Моя семья. Мои друзья, мои воспоминания: чего ещё я могла желать?
Я произносила несколько слов, читала небольшое стихотворение, написанное в память о Паоло, затем звучала его музыка, – квинтет Боккерини - заполняя ночное пространство, устремляясь к звёздам. На водопое трубили слоны. С шумом вылетали пробки из бутылок шампанского, наполнялись бокалы. Эмануэль стоял с дополнительным бокалом шампанского в руке. Это была его задача. Мы приветствовали Паоло.
Бокал разбивался о надгробный камень и разлетался на крохотные хрустальные осколки. В воздух летели новые пробки, и вновь наполнялись бокалы. Когда Эмануэль снова сел на своё место, я ничего не могла прочесть по его глазам, и вдруг он неожиданно поцеловал меня в щёку сухими тёплыми губами.
Годом ранее, за несколько дней до годовщины 1982 года, я нашла вечером в спальне на своей подушке письмо. Оно было от Эмануэля. Письмо, преисполненное затаённой боли и ностальгии. Своим чётким почерком он изложил в нём свою надежду, ощущение близости и любви к Паоло, о котором он пишет –«мой отец». Это письмо было для меня очень печальным, поскольку оно было рождено болью и отчаянной тоской, облегчить которую я ничем не могла. Сидя на своей постели, с сонмом моих собственных воспоминаний, я с замирающим сердцем читала это письмо.
В память о Паоло
Сейчас в Лайкипии один из самых засушливых месяцев года, и горячий ветер, дующий с востока, иссушает всё на своём пути, превращая землю из зелёного пастбища в горячую, сухую, пыльную ложбину. Именно в этот месяц мы поджигаем траву. Мне эти поджоги не нравятся, поскольку огонь истребляет большое количество различных животных, находящих убежище в высохшей высокой золотистой траве, но это необходимо, ибо, когда приходят дожди, они превращают эту чёрную бесплодную землю в зелёное море жизни.
Если дожди приходят.
Здесь, на севере, жизнь зависит
От воды, падающей с неба.
И если дожди не приходят,
Мелеют и пересыхают реки,
понижается уровень воды в дамбах,
и погибают животные.
Сидя на вершине холма, наблюдая, как смерчи гоняются друг за другом по обширной безводной долине, я прихожу в восторг при мысли о стадах слонов, буйволов и антилоп канна, бегущих сквозь утреннюю дымку; о птице дождя, поющей песню о дожде, который может никогда не прийти; о золотой, величественной красоте солнца, садящегося за холмами Мукутана, о всех красотах принадлежащей нам земли.
Интересно, увидят ли наши дети эту землю такой, какой видим её мы, как долго может оставаться нетронутой эта красота?
Я надеюсь, что у них будет такая привилегия, и они её увидят, и будут, в свою очередь, рассказывать своим детям о Лайкипии и о прекрасном цветущем саде на небольшой возвышенности, возникшем из ничего. Они будут рассказывать им о саде, над которым возвышается одинокая акация, чьи корни ушли глубоко в землю, в ту самую землю, в которую, совершив наше последнее с ним сафари, мы опустили моего отца. Мы навечно положили его в землю, частью которой он был.
Глазами, ставшими бутонами цветов акации, голосом, ставшим шелестом ветра в её ветвях, Паоло наблюдает за своей землёй, за землей, навечно ставшей его владением, с которой он уже никогда не расстанется.
Его земля, его дом – ЛАЙКИПИЯ.
ПОЛЕТАЙ ДЛЯ МЕНЯ, ПТИЦА СОЛНЦА,
ПОЛЕТАЙ ВЫСОКО.
Эмануэль
[1] Канга в данном случае кусок х/б ткани определённого размера с ярким набивным рисунком, а также национальная одежда женщин в Восточной Африке. Сшитая из этой ткани наподобие саронга.