Я бы хотел их задержать до бесконечности и остаться в них жить, только в них.
Данную вещь я пишу в лютой оппозиции к искусствоведению, в котором царствует формализм. В частности, там радуются формальной новизне как таковой. Дополнительно злит соединение этими искусствоведами такой радости с позитивными эмоциями, мол, испытываемыми и художником в случаях натурокорёжения. И просто бесит, когда это натурокорёжение – от неприятия вообще всего Этого мира. Вообще. И всего. С религиями спасения включительно. Неприятие смерти в принципе, невозможности взаимной любви, изменчивости, течения времени и наличия самой причинности. И игнорируют искусствоведы побег таких художников в принципиально недостижимое метафизическое иномирие, плевать им, что несчастным ТО – радость. Вечность. Без времени. Без неизвестности.
В пику таким искусствоведам я дам абзац, который буду пополнять по мере узнавания чего-то негативного в Этом мире (или позитивного в иномирии) во мнении крайне-наикрайне пессимистичных художников.
Чехов – чахоточный, против смерти вообще.
Ницше – не имел женщин.
Нестеров – любимая умерла слишком рано, а второй любви не случилось.
Васнецов М. – до последней крайности непереносима стандартизация, что при индустриализации.
Пикассо – заразился венерической болезнью и что-то она не вылечивается.
Сезанн – жестокий отец каждый день портил и навсегда испортил жизнь.
Кандинский – как удавка – юриспруденция, жена…
Малевич – обнаружил через радость во зле (натравил крестьянских мальчишек на заводчан) –иномирие, где нет превалирования Добра, и захотелось его выразить.
Ахматова – не могла перенести принципиальную невечность её будущей славы.
Ларионов…
Наслушался, что импрессионисты изображают мгновение (а это ж от противного – неизменяемая Вечность), - а неизменяемую Вечность он любит, как свидетельствует эпиграф, - и вознамерился Её изображать. – Ан. Не выходит!
Ведь ПОСЛЕ дождя! Продолговатые мазки, которым навязывают вызвать ассоциацию с недавними дождевыми струями, с ассоциацией такой не справляются. Они – своим однообразием и однотонностью – вызывают ассоциацию с занудством. С упрямым исполнением замысла сознания. Долгом.
Я не понимаю, как он не догадался, что надо работать на ассоциацию с мириадом блестящих капелек, не успевших высохнуть на листьях, как это сделал Моне.
Тут тоже обязаловка прёт. Он знает, что импрессионисты клали маленькие мазки несмешанных красок. И… Впечатления мига опять нет. Самое плохое, что чувствуется как бы нехватка кистей. Похоже, что она была вообще одна. Он брал, скажем, фиолетовый тон и ставил, хоть и отдельные мазки, но подряд, группой. Потом кисточку мыл, набирал на неё, скажем, зелёный тон, и опять мазки его ставил группой. Как маленький мальчик. А ведь ему 24 года!
То ли дело опять Моне.
И дорожка в саду не такая белесая, как у Ларионова.
Ларионов, думаю, впал в ярость. И сообразил, что, собственно, иномирие, какое ему мечтается в неизменной Вечности, можно выражать через наоборот – ненавистью в Этому миру, которая потребует ТАКОГО корёжения натуры, что в нём спрячется любая его изобразительная неумелость.
30 октября 2024 г.