Дама в черном, такая близкая и далекая одновременно. Когда я представляю её, мне видится женщина, закутанная в черные одежды. Возможно, это дань трауру? Может быть она оплакивает потерю близкого человека? Или она выбрала такую одежду для неприметности? Ведь я совсем ее не узнаю. Кажется, я не видела ее прежде, Ее лицо и образ не похожи на кого-то из знакомых мне когда-либо женщин. Но, ее руки... Они особенные. Возможно, они поднимали ни одного младенца, обнимали ни одного близкого человека. Эти руки были горячи и холодны, нежны и тверды... Мне кажется, я помню их касание, хотя Дама не касается меня. Она сидит рядом, но мне хочется бежать. Ее поза тяжела, а тело погружено в кресло. Она молчит, но мне хочется что-то непременно делать или говорить, лишь бы не быть захваченной этой гудящей тишиной, лишь бы не попасть в водоворот ее притяжения.
Ее образ, такой близкий, но одновременно далекий, грандиозный. Он будто вытягивает из меня разом все действия и мысли. Как бы я не опиралась на свою жизненность, всё превращается лишь в компульсивные попытки защититься от ее воздействия. Это будто тонущий человек пытается двигать всеми конечностями одновременно и от того лишь топит себя. Эта Дама в черном, как черная дыра в психическом, гравитационное притяжение которой настолько велико, что она будто всасывает в себя все, что оказывается рядом. И тогда становится нестерпимо страшно, ведь никто не знает, что там – на другом конце континуума, за горизонтом событий.
Кто эта женщина? Зачем она пришла? Ответ узнает лишь тот, кто осмелится присесть с ней за один стол и не побоится погрузиться в душевный омут, попасть в его водоворот и за горизонтом событий получить ответы на загадки своей микро-вселенной.
Но, как продолжать дышать, погружаясь в омут? Джеймс Холлис, в книге «Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений», дает экзистенциальные ответы на этот вопрос. Мне же кажется примечательным следующее замечание: “В переводе с греческого psyche означает "душа" и этимологически происходит от двух слов: 1) "бабочка" ; 2) "дышать" (как невидимое дуновение, возникающее с рождением человека и прекращающееся в момент его смерти)”. Значит душа сама знает, как дышать в омуте. Буквально также, как младенец, не имеющий опыта кормления, знает о том, как глотать материнское молоко. Парадокс лишь в том, что многие из нас будто бы забыли о том, как это делать. Но, если что-то забыто, значит это возможно вспомнить. Отпечатки об этом хранятся в бессознательном, ожидая момента, когда смогут снова быть узнаны. Через сны, воображение, ассоциирование или тело.
Недавно мне приснился сон о том, как я шила маленькое черное платье, какие шьют для кукол. Я проверяла швы и увидела, что сбоку осталось не прошитое место – дырка. Эта дыра в ткани – образ “дыры” в ткани бессознательного, которую оставляет травма. Этот сон обращает мое внимание на детскую травму в отношениях ребенка и матери. Ведь ткань - это “материя” - “мать”. Я шью платье кукле - “переходному объекту”, который по теории Винникотта, символически замещает ребенку мать, чтобы процессы сепарации проходили более комфортно. Но, если матери самой некомфортно? Если она тревожна, холодна, или пребывает в депрессии, которая отнюдь не редкость в послеродовой период? Тогда младенец, еще не обладающий механизмом осознавания переживет ее утрату. Как пишет Фрейд в своей работе “Скорбь и меланхолия”: “Утрата другого неизбежно должна приводить к утрате (по крайней мере, частичной) себя, (своего) Я (откуда нередко встречающаяся при меланхолии деперсонализация). Утрата объекта предполагает регрессию к безобъектным, а точнее дообъектным отношениям, отношениям по ту сторону структуры “я/другой”. И далее следует комментарий: “Меланхолия как процесс деконструкции субъекта, т. е. его десубъективации и ресубъективации сопровождается нарушением осмысления, пробелом в символическом, тем, что Фрейд называет в самом конце своей рукописи «Меланхолия» (1894) «дырой в психическом». Эта черная ткань из моего сна так напоминает ту, в которую облачена Дама в черном.
Ну вот мы и встретились, моя Дама в черном. Теперь я знаю твое имя, я могу тебя назвать. Но, зачем ты пришла и что мне делать? Ведь признание того, что ты сейчас сидишь напротив меня, никак не спасает от нестерпимой тревоги. Ту же тревогу я чувствую в контрпереносе, когда встречаюсь со своей пограничной пациенткой, пережившей в детстве холодность матери и грубость отца. Однажды ей приснился сон, где она пытается спасти маленькую девочку от надвигающейся тени, похожей на смерч. Этот смерч - символ захватывающих ее травм, нестерпимых мыслей о них, затопляющих эмоций и чувств, с которыми невозможно справиться. От них хочется бежать во что бы то ни стало, чтобы спасти себя и свою травмированную детскую часть. И вот, мы сидим с ней вдвоем и с трудом выдерживаем паузы. Эти отрезки тишины такие тяжеловесные, будто давящие смыслами. Моя пациентка, назовем ее Людмила, смотрит на меня с надеждой и ожидает вопросов, которые разобьют тишину. Она ожидает внимания матери, как та девочка, которая не могла вынести холодное молчание самого важного человека на свете. Людмила жаждет спасения от мыслей, которые атакуют ее, как когда-то атаковал ее отец, в порыве пьяной агрессии.
Как пишет Холлис: “Ребенок, испытавший насилие со стороны матери, продолжает в ней нуждаться; вместе с тем он ее боится и ненавидит. Чем раньше в своем развитии он испытал это травматическое воздействие, тем более систематическими являются его защиты, тем больше переносится его внутренняя психодинамика на окружающих и тем острее он чувствует боль своей неисцелимой травмы”. Нам обеим, мне и Людмиле, знакомо это невыразимое чувство. Но, мы здесь для того, чтобы вместе, после тяжелых потрясений, найти обратный путь к жизни. Этот путь отнюдь не легкий и одних лишь признаний не хватит, чтобы залатать растянувшиеся дыры. Потому что кроме восстановления целостности, необходимо построить надежное место, чтобы было куда возвращаться в периоды волнений. Меня вдохновляет то, что пишет об этом Холлис: “Хотя первичные травмы редко поддаются исцелению, можно переосмыслить их символический смысл, который мы осознали. (...) Наша жизнь в настоящем времени по-прежнему во многом определяется травмой, полученной в прошлом. (...) Только согласившись с доктором Фаустусом, что место, где мы находимся,— это Ад, мы отправимся по долгой и крутой дороге, ведущей наверх из «царства мертвых».
Дама в черном - царица Ада. А значит, царица царства мертвых - Персефона. И здесь, как нельзя кстати, подходят слова Натана Шварц-Саланта: “Установив связь с внутренней Персефоной, женщина обретает свою проникающую энергию. (...) Что касается мужчины, то он избавляется от тяжелого бремени своего героизма и может, подобно Гераклу, стать антигероем. Ригидность отбрасывается прочь, открывается дорога для изменений”. В этом процессе помогает Гермес, который возвращает Персефону в наземный мир. И, мне кажется, особенно примечательно то, что именно Гермес символизирует терапевтический процесс.
Дама в черном, царица царства мертвых, депрессия, Персефона... Она сидит напротив, ожидая, что мы пройдем путь через горизонт событий, находящийся по ту сторону структуры “я/другой”. Но, для этого нужно осмелиться на парадокс, ведь, как отмечает Шварц-Салант, этот символический процесс, который производит Гермес происходит именно тогда, когда мы молчим. И очень редко происходит тогда, когда думаем или разговариваем. Вероятно тишина и парящее внимание нужны именно для того, чтобы услышать дыхание Самости, где-то на рубеже психического и телесного.
Автор: Инна Педе, аналитический психолог (с)