Продолжение писем Евгении Захаровны Ворониной из Оренбурга
Понедельник, 2-го октября 1833 г.
Вчера утром приезжала старшая Жемчужникова, Жанетта Аполлоновна, с теткой, Софьей Ивановной; но я не видала их, в четверг обещались они быть. Военный губернатор (здесь В. А. Перовский) не очень здоров; утром приезжал извиниться, что не может обедать.
Обедало у нас довольно много, в том числе и дамы: m-me Стеллих с дочерью и m-me Даль; муж ее был занят (здесь В. И. Даль), не мог быть на обеде, но приехал к вечеру. Наружность его очень мало обещает. Его надобно, так сказать, расшевелить, чтобы он заговорил, а очень приятно слушать его, когда разговорится.
В этот вечер какой-то фокусник (Гейгфиш) давал представление, и мы со всеми гостями отправились смотреть его штуки; но это так было продолжительно, что мы возвратились домой, не дождавшись конца. Оттуда многие опять к нам явились.
Обе Жемчужниковы, Жанетта и Ольга Аполлоновны, закончили жизнь ужасной смертью. Они жили, вместе с братом своим, Александром Аполлоновичем, в 1840-х годах, недалеко от Самары, в имении жены А. А. В 1880-х они уехали на житье в Самару, вдвоем. Знакомы они ни с кем не были; иногда их посещали родственники, проездом в имение брата. Один из их племянников, Жемчужниковых, приплыл рано утром на пароходе и приехал на извозчике к их, еще запертым воротам. Долго стучался, но никто ему не отпирал. Соседи, разбуженные шумом, сообщили ему, что уже 2 дня никто из дома не выходил, и ворота не отпирались. Их выломали, вошли в дом и увидели на полу трупы несчастных женщин. Видно было, что они страшно боролись со своими убийцами.
8-го октября 1833 г., воскресенье
Обедал у нас военный губернатор. Он привез с собой Даля, Дурасова (?) и Калустова (Никита Макарович). Заезжали к Кузьминским, к Далю, к Глазенапу, но никого не застали и воротились домой к самому обеду. Вечером танцевали, но в этот раз не так было много, как в прошедший четверг; особливо кавалеров гораздо меньше. Одни занемогли, другие отлучились из города по делам службы; в числе последних Глазов и Жемчужников. Корф (?) отправился с полком своим в Уфу.
В пятницу, после обеда, ездили мы опять прогуливаться и прошлись по валу, с которого открываются очень хорошенькие виды: в этой необозримой степи, вдалеке от города видны то рощицы, то горы, на которых расположены лагери или деревеньки, там дача военного губернатора с хорошеньким домиком, тут лентой извивающийся Урал и наконец Меновой двор, строение огромное, одинокое посреди степи; все это делает вид прекрасным.
Вчера утром Петр Иванович (Шелашников), по приглашению многих здешних охотников, ездил на охоту. Вечером был он у Перовского, а мы просидели одни; но у нас есть теперь занятие: Калустов прислал нам свое фортепиано, Зан (Томаш) добыл нам книг.
Полночь. Вечер провели мы очень приятно. Сначала явился Дурасов, потом Перовский с Далем и его женой. Перовский уехал ранее всех, тогда Даль послал за своими сказками и прочел нам две из них, презабавные и прекрасно написанные в самых народных русских выражениях. И он читал их очень хорошо. Потом начали петь: прежде Дурасов, который поет прекрасно, потом жена Даля преприятным голоском; наконец составили трио: Дурасов и Даль с женой пели русские песни прелестно.
10 октября 1833 г., понедельник
Недавно приехал сюда Гёк, любимец покойного графа П. К. Сухтелена (Павел Петрович). Он провожал дочь графа в Петербург и потом ездил к королю шведскому (Бернадот; не умею вам сказать хорошенько, зачем он ездил, кажется для уведомления короля о кончине графа).
25-ое октября 1833, вторник
18-го мы ездили в Илецкую Защиту, но только вчетвером: Пётр Иванович с дочерями и я, а не в большом обществе, как собирались за неделю до этого: кто сделался болен, кого задержали дела. Один Артюков хотел сопровождать нас, но в утро нашего отъезда Перовский долго задержал его у себя с делами, и мы, боясь опоздать, уехали без него.
В Илецкой Защите остановились мы в доме Григория Никаноровича Струкова, который принял нас со свойственным ему радушием. Было около пяти часов пополудни, и Петр Иванович, желая воспользоваться прекрасной погодой, которая к следующему утру могла измениться, просил Григория Никаноровича показать нам поскорее, пока светло, разработку соли.
Мы отправились туда пешком, в сопровождении Григория Никаноровича и Лидии Николаевны. В это время рабочие уже расходились, но Струков послал сказать, чтобы снова вступили в работу нарочно для приезжих.
Я не в состоянии описать вам разработку соли; надобно видеть эту картину, чтобы иметь о ней понятие; скажу только: я видела неисчерпаемое богатство природы. Вырабатывается большое, широкое и открытое пространство соляного грунта, с одной только стороны вырыто десять сажен в глубину, и эта, как бы закоптевшая и почерневшая от времени стена имеет вид необыкновенный.
Утром встали мы очень рано, погода сделалась прененастная; однако, несмотря на то, поехали опять с Григорием Никаноровичем в его карете отдать последнюю дань нашему любопытству, взглянуть еще раз на разработку соли. Потом отправились осматривать пещеры единственной горы в этом степном месте, на которую любовались мы накануне.
На вершине ее зубчатая ограда, куда прежде сажали преступников. В пещерах этих, летом, в самый сильный жар, образуется лед, а зимой, напротив, очень тепло, и многие тамошние жители испросили позволения построиться около этой горы, чтобы иметь погреба, не требующие никакого попечения.
Снабженные Григорием Никаноровичем разными вещицами, выделанными из сердцевины соли, отправились мы обратно в Оренбург, предовольные нашим путешествием. Едва кончила я писать к вам, как Петр Иванович прислал сказать, чтобы мы "скорее собирались ехать смотреть входящий караван".
Когда мы приехали, он только еще показывался; мы прошли пешком весь Меновой двор и далеко в степь, навстречу ему. Караван состоял из 250 верблюдов, которые, тяжело навьюченные, медленно тянулись один за другим. Странное было зрелище: в необозримой степи тянется цепь таких огромных, безобразных животных с седоками и вожатыми, мало разнящимися от них в умственных способностях, и физиономии их дикие и безобразные, также замечательны в своем роде, как и верблюжьи.
Небрежно раскинувшись, как на самом спокойном кресле, сидит беспечный дикарь с трубкой в зубах на навьюченной спине доброго животного, между двумя горбами его, и только покачивается, понуждаемый к этому движению мерной, тяжелой походкой верблюда.
Встретив караван, мы вошли в сарай, находящийся в средине Менового двора, где снимают с верблюдов вьюки с товарами. Вожатый, только дернет за веревку, продетую сквозь ноздрей верблюда, и он, в одно мгновение, с престранным, громким, жалобным криком упадет на колена; неимоверно быстро его развьючивают, он проворно вскакивает и проходит на площадь Менового двора.
Таким образом, проводят каждого из них через сарай, из которого они бодро выступают один за другим, сложив с себя тяжёлые ноши, и располагаются отдыхать на площади. Петр Иванович просил таможенного начальника (Хребкова) дать знать, когда разложат товары, и мы опять поедем туда.
30-е октября 1833 г., понедельник
Самая важная здесь новость есть та, что "г-н Середа женился в среду, и m-lle Немятова сделалась, наконец, m-me Середа".
Свадьба эта совершилась очень тихо и почти тайно: никто не знал, в какой именно день будут они венчаться. Перовский был посаженым отцом жениха. В четверг Перовский оставался у нас более обыкновенного, и хотя никогда не ужинает, но провел все время ужина за одним из столов, любезничая с дамами (замужними), у которых от такой редкости были, кажется, ушки на макушке.
Особенно Щербачёва (мимоходом заметить, несносная педантка) пришла в совершенный восторг. Шольнер (я, кажется, уже писала тебе, что Перовский прозвал драгуна, адъютанта Жемчужникова, Шольнером) сильно скучал, потому что не было дочерей пастора, которых он находит такими красавицами, каких в жизнь свою он еще никогда и нигде не встречал.
Погода стоит прелестнейшая. Варвара Степановна в субботу утром взяла меня с собой прогуляться, и я ходила в моем теплом капоте, в котором мне в комнате не бывает жарко; и это в конце октября!
На вечере у Жемчужниковых, Шольнер занимал своими любезными разговорами меня и Софью Петровну. Он говорил нам, что "занимается поэзией" и в разговорах своих употребляет самые поэтические выражения. Например, являясь с докладом к своему генералу, говорит: "Я к вам явился, как метеор". Был он в одном доме, где размалевывали комнаты; малеванье это восхитило его, как нельзя более, и он всем рассказывал, что видел в Оренбурге "науки и художества в лирическом вкусе".
Не правда ли, что он должен быть поэт, полный вдохновения!
6-е ноября, понедельник
Зан, бедный Зан, взят под стражу по какому-то доносу! Это случилось 26-го октября, в четверг. Он, говорят, совсем готов был отправиться к нам на вечер, когда его взяли. Я сначала не знала ничего, потом не решалась написать тебе, потому что все делалось так таинственно, все об этом только шептались. Теперь все громко говорят об этом и уверяют, что донос был совершенно ложный и все арестованные поляки освободятся.
Вчера граф Красновский, который не был в подозрении, сказывал, будто Зан, уже в своей квартире, но не знаю, свободен ли он.
Донос состоял в том, что "находящиеся здесь поляки возмутили всех окружных азиатов и полки из них состоящие. В условленное время, должны были сделать нападение на Оренбург и завладеть им, наперёд перерезав изменнически ночью всех начальников, начиная с военного губернатора".
Открытие ужасное, нельзя было не принять строжайших мер. Захватили всех поляков. Перовский делал неусыпные исследования, и донос оказался не справедливым. Говорят, любовь была причиной этого злобного лжесвидетельства.
Доносчик, тоже поляк, влюбился в дочь атамана какой-то крепости, верстах за сто от Оренбурга и просил у отца руки ее; но тот отвечал искателю, что если бы он успел заслужить чем-нибудь у начальства награду и повышение в чине, то он отдал бы за него дочь свою, а теперь он очень мало значит. И будто они вместе придумали это ужасное средство к выслуге перед начальством. Но злоумышления всегда открываются, хотя, к сожалению, иногда слишком поздно!
20-ое ноября 1833 г., понедельник
Сегодня празднуется восшествие на престол Государя Императора, и по этому случаю был торжественный обед у военного губернатора; а вечером "имеет быть" блистательнейшее собрание, куда в большом количестве наберется все прыгающее, просто ходящее и даже, вероятно, еле двигающееся в Оренбурге.
Сюда еще прибыл танцор, Аничков (Николай Адрианович?), адъютант чей-то, да еще какой-то путешественник, молодой человек, лет 26-ти; должно быть немец, хотя по-русски говорит, как русский. Он, сказывают, бывал здесь уже несколько раз, а теперь пробирается в Китай.
В пятницу был у нас опять небольшой музыкальный вечер. Был Стеллих с дочерями и с зятем, Верстовским, который фантазировал на фортепиано, потом аккомпанировал Дурасову, пропевшему несколько итальянских арий и романсов; а в заключение к нему присоединились Даль с женой и пели русские песни очаровательно.
M-me Даль рассказывала, как всем дамам хотелось видеть Пушкина (Александр Сергеевич), когда он был здесь. Он приезжал ненадолго и бывал только у нужных ему по его делу людей или у прежних знакомых. Две её знакомые барышни узнали от неё, что Пушкин будет вечером у ее мужа, и что они будут вдвоем сидеть в кабинете Даля.
Окно этого кабинета было высоко, но у этого окна росло дерево; эти барышни забрались в сад, влезли на это дерево и из ветвей его смотрели на Пушкина, следили за всеми его движениями, видели, как он от души хохотал; но разговора не было слышно, так как рамы были уже двойные.
26-ое ноября 1833 г., воскресенье.
Выпал снег, и мы вчера ездили в Берды, к старушке, которая рассказывала Пушкину о Пугачёве. Мы посетили ее с той же целью. Взяли с собой бумаги и карандаш, чтобы записывать, если она будет нам, как и Пушкину, петь песни. Вошедши в избу, мы увидели ее сидящую на, печи, окруженную молоденькими девочками и маленькими детьми.
Я сначала не думала, чтобы это была она: старуха свежая, здоровая, даже не беззубая, а говорит, что при Пугачёве была лет двадцать. Петр Иванович сказал ей, что мы к ней приехали, так как слышали, что она помнит Пугачёва.
- Да, батюшка, - отвечала она, проворно слезая с печи, и низко кланяясь, - нечего греха таить, моя вина.
- Какая же это вина, старушка, что ты знала Пугачёва?
- Знала, батюшка, знала; как теперь на него гляжу: мужик был плотный, здоровенный, плечистый; борода русая, окладистая; ростом не больно высок и не мал, немного пониже вашего благородия. Как же! Хорошо знала его и присягала ему вместе с другими.
Бывало, он сидит, на колени положит платок, на платок руку; по сторонам сидят его енаралы; один держит серебряный топор, того и гляди что срубит, другой - серебряный меч; супротив виселица, а около мы на коленах присягаем; присягнем, да по очереди, перекрестившись, руку у него поцелуем, а меж тем на виселице-то беспрестанно вздергивают.
Видишь всё это скрепя сердце. Уж никого нам так жалко не было, как коменданта (капитан Петр Иванович Сурин): предобрый был барин; все мы его любили, словно отца родного. Как его повесили, так мы и залились слезами все до единого, куда и страх девался!
Жена его, также была барыня добрая, прекрасная; её, да ее брата, барина молодого, Пугачёв взял к себе, с месяц держал их у себя, а там и велел расстрелять из 12-ти ружей, да чтоб больше их напугать, велел прежде выстрелить мимо, а в другой раз застрелить уж до смерти.
Батюшка мой, также был в службе у Пугачёва. А которым он приказал расстреливать-то, у моего отца были под начальством, так уж он их упросил, застрелить несчастных сразу. На другой день батюшка пошел на это место, чтобы поплакать над ними и похоронить как-нибудь, что же бы вы думали?
Когда их расстреливали, то расставили далеко друг от дружки, а тут батюшка нашел их обнявшись. Видно, их не до смерти убили, так они сползлись, обнялись, да так и померли.
Много еще она нам рассказывала, как их, молодых девушек, когда нагрянула шайка Пугачёва, попрятали в сусеки, просом засыпали... Все это происходило в крепости Озерной, где жила тогда рассказчица наша. Эта крепость была резиденцией Пугачёва; он жил там в мирное время, отъезжал только иногда в Уральск в своей барыне, как говорила старуха.
Потом сказывала нам сочинённые в то время песни, и мы записали их. Начавши говорить нам эти песни, она вдруг сказала со слезами на глазах:
"Я говорю, а сердце-то у меня не на месте: кто знает, зачем вы расспрашиваете меня о Пугаче? Намедни тоже приезжали господа, и один все меня заставлял рассказывать; а другие бабы пришли да и говорят: "Смотри, старуха, не наболтай на свою голову, ведь это - Антихрист".
Мы старались ее разуверить. "Да и я думаю так: ведь я говорю правду, не выдумываю, так, кажись, что тут за беда? Он же, дай Бог ему здоровья, - наградил меня за рассказы (да тут же с ним был и приятель наш, полковник Артюков; уж он бы не захотел ввести нас в беду). А бабы-то как было меня напугали! Много их набежало, когда тот барин меня расспрашивал, и песни я ему пела про Пугача.
Показал он патрет: красавица такая написана. - Вот, - говорит, - она, станет твои песни петь. Только он со двора, бабы все так на меня накинулись. Кто говорит, что его подослали, что меня в тюрьму засадят за мою болтовню; кто говорит: "антихриста" видела, когти-то у него какие! Да и в писании сказано, что антихрист будет любить старух, заставлять их песни петь и деньгами станет дарить".
Слегла я со страху, велела телегу заложить везти меня в Оренбург к начальству. Так и говорю: "Смилуйтесь, защитите, коли я чего наплела на свою голову; захворала я с думы". Те смеются. "Не бойся, - говорят: это ему сам Государь (Николай Павлович) позволил о Пугаче везде расспрашивать". Ну, уж я и успокоилась, никого не стала слушать.
Концерта сегодня не было, а назначен в среду, а в четверг будет у нас вечер уже последний! Увы!.. В Николин день назначен маскарад, где мы, я думаю, будем; а на другой день предполагаем выехать. Жалко мне так скоро оставить Оренбург. Я еще ни одного места так не любила. Не рассердитесь на меня за это! Согласитесь, что Самара несносна...