Вера Петровна проснулась от звона будильника ровно в 7:15, как и каждое утро последние тридцать лет. Только сегодня что-то было не так. Она протянула руку к правой половине кровати — пусто. Холодно. Павел Андреевич всегда просыпался позже неё.
"Тридцать лет... Неужели сегодня действительно тридцать?" — пробормотала она, разглядывая обручальное кольцо на морщинистом пальце.
Квартира наполнялась странными звуками. Из кухни доносился смех — молодой, звонкий, совсем не похожий на хриплый кашель её мужа. Вера Петровна накинула халат и, шаркая тапочками, направилась на звук.
То, что она увидела, заставило её схватиться за косяк двери. За кухонным столом сидел Павел. Но не её седой, сутулый муж, а тот самый Павлик, с которым она познакомилась тридцать лет назад в читальном зале университетской библиотеки. Густые тёмные волосы, острые скулы, яркие голубые глаза — всё как тогда.
— Верочка! — он подскочил, чуть не опрокинув чашку с кофе. — С годовщиной, любимая!
Вера машинально посмотрела в зеркало на стене и охнула. Из зеркала на неё смотрела двадцатипятилетняя девушка с русой косой и веснушками на носу.
— Что происходит? — прошептала она.
— А что такого? — улыбнулся Павел. — Первая годовщина свадьбы — важная дата.
— Первая? Но... — Вера замолчала, когда поняла, что помнит два времени одновременно. Сегодня действительно была их первая годовщина. И тридцатая. Оба воспоминания были одинаково реальны.
День потёк странно. Они завтракали, и Вера помнила, как готовила эти же блинчики с творогом год назад, и как будет готовить их через двадцать девять лет. Павел рассказывал о своей новой работе в проектном институте, а она знала, что через пятнадцать лет этот институт закроется, и муж будет полгода искать новое место.
К обеду они уже научились жонглировать временами. Говорили о будущем, которое для них было и настоящим, и прошлым одновременно.
— Помнишь, как мы купим дачу? — спрашивал Павел, и оба смеялись, вспоминая покосившийся забор и яблони, которые ещё предстояло посадить.
Но к вечеру всё стало сложнее. Память множилась, каждый прожитый год накладывался один на другой, как слои прозрачной кальки. Вера видела все тридцать годовщин одновременно.
— Паш, а помнишь... будешь помнить... когда наш Димка родится? — спросила она, массируя виски.
Павел поморщился:
— Не напоминай. Я сейчас одновременно переживаю роды, его первый класс и развод с Маринкой.
Они помолчали. Сын был больной темой. В какой-то момент они перестали понимать, где настоящее, где будущее, а где прошлое. Каждая минута содержала в себе тридцать лет жизни.
— Знаешь, — медленно произнесла Вера, глядя на свои руки, то молодые, то старые, — может, в этом что-то есть? Мы можем изменить...
— Нет, — резко оборвал её Павел. — Мы не можем. Я пробовал весь день. Всё, что мы делаем — мы уже делали. Или будем делать. Это как кино, которое показывают тридцать раз одновременно.
К ночи головная боль стала невыносимой. Память о тридцати годах супружеской жизни давила, как бетонная плита. Они лежали в постели, держась за руки, боясь закрыть глаза.
— Я люблю тебя, — прошептал Павел. — Во всех временах.
— И я тебя, — ответила Вера, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Даже когда ненавижу.
Они помнили все ссоры, которые у них были и будут. Все моменты счастья и отчаяния. Все измены и примирения. Все болезни и радости. Всю жизнь — одновременно.
Часы в гостиной пробили полночь. Вера почувствовала, как реальность начинает расслаиваться. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в сон — лицо мужа, одновременно молодое и старое, любимое и чужое, прошлое и будущее.
***
Утро следующего дня началось с тишины. Той особенной тишины, которая бывает только в больницах и моргах. Вера открыла глаза и увидела белый потолок с трещиной, похожей на молнию. Она точно помнила эту трещину — видела её пять лет назад, когда лежала здесь с воспалением лёгких. Или увидит через пятнадцать лет?
— Очнулась? — голос Павла звучал одновременно из нескольких точек палаты.
Она повернула голову и увидела его — молодого, средних лет и старого — все три образа наслаивались друг на друга, как в калейдоскопе. У кровати сидел их участковый врач, Семён Маркович, тоже какой-то размытый во времени.
— Что с нами происходит? — спросила Вера, и её голос прозвучал как хор из тридцати версий самой себя.
Семён Маркович постучал ручкой по планшету:
— Интересный случай. Я бы сказал, уникальный. Темпоральная компрессия с полным сохранением сознания. Вы, голубчики мои, умудрились прожить тридцать лет за одни сутки. Причём не просто вспомнить их, а именно прожить. Все нейронные связи, все биохимические процессы — всё как будто случилось одновременно.
— Но почему? — Павел встал, и его движение отозвалось эхом во времени.
— А вот это, — Семён Маркович загадочно улыбнулся, — самое интересное. Скажите, что вы делали вчера перед сном?
Вера напрягла память:
— Мы пили чай с... — она запнулась. — С теми конфетами, которые нам подарила...
— Которые подарит, — поправил её Павел.
— ...наша соседка Зинаида Степановна на нашу тридцатую годовщину, — закончила Вера. — Но мы их ещё не получили. То есть, получим только через двадцать девять лет.
Семён Маркович снял очки и протёр их полой халата:
— Зинаида Степановна. Та самая, что увлекается эзотерикой и восточными практиками? Что привозит травы из Тибета?
Они кивнули, и это движение отозвалось волной через три десятилетия.
— Говорят, там, в горах, есть монахи, которые умеют управлять временем, — задумчиво произнёс врач. — Сворачивать его, растягивать, переживать заново... Но это всё легенды, конечно. Научно объяснить ваше состояние я не берусь.
К вечеру их выписали. Состояние стабилизировалось, но время всё ещё двоилось и троилось. Они вернулись в квартиру, где каждый предмет существовал одновременно в разных эпохах.
— Смотри, — Вера провела рукой по стене. — Здесь обои, которые мы поклеим через десять лет. А там, в углу, ещё видны старые, те, что сейчас.
Павел сел в кресло, и оно скрипнуло тридцатью разными способами:
— Знаешь, что самое странное? Я помню все наши ссоры. Все обиды. Все моменты, когда хотел уйти. И одновременно помню, как мы их переживали, как мирились, как учились понимать друг друга заново.
Вера подошла к окну. За стеклом проплывали облака — те же самые облака, что она будет видеть все тридцать лет их брака.
— А я помню, как ты начнёшь пить после смерти отца. Как будешь возвращаться поздно, пропахший водкой и чужими сигаретами. Как я буду плакать по ночам и думать о разводе.
— Два года и четыре месяца, — кивнул Павел. — Я знаю. И знаю, что справлюсь. Что ты поможешь мне справиться.
Они сели на диван, и время закружилось вокруг них цветным вихрем воспоминаний.
— А помнишь... будешь помнить... тот день, когда Димка первый раз сказал "папа"? — улыбнулась Вера.
— И как через двадцать лет скажет "папа, я гей"? — Павел горько усмехнулся. — И как я буду кричать, что у меня нет сына. И как ты уйдёшь к своей маме на неделю, пока я не приду просить прощения.
Вера положила голову ему на плечо:
— Мы справимся. Уже справились. Ещё справимся.
Ночь накрыла город чернильной темнотой. В окнах соседних домов зажигались и гасли окна — тридцать лет жизней, сжатые в одно мгновение.
— Как думаешь, — спросил Павел, глядя в потолок, — это навсегда? Мы так и будем жить, помня всё сразу?
Вера покачала головой:
— Нет. Чувствуешь? Время начинает... расправляться. Как смятый лист бумаги.
Она была права. Воспоминания медленно раскладывались по своим местам, выстраивались в хронологическом порядке. Но что-то оставалось — понимание, мудрость, принятие.
— Знаешь, — сказала Вера, когда часы пробили полночь, — может быть, в этом и был смысл? Увидеть всю нашу жизнь сразу, понять, что все проблемы преодолимы, все обиды проходят, а любовь... любовь остаётся?
Павел взял её за руку — молодую и старую одновременно:
— А может, смысл в том, чтобы понять: каждый момент нашей жизни важен. Каждая ссора, каждое примирение, каждая слеза и каждая улыбка — всё это и есть любовь. Настоящая, живая, несовершенная.
За окном начинал брезжить рассвет. Новый день — один из тридцати шестидесяти пяти дней их совместной жизни. Или просто один день — обычный, неповторимый, единственный.
— С годовщиной, — прошептала Вера, чувствуя, как реальность обретает чёткость.
— С годовщиной, — ответил Павел. — Со всеми сразу.
Их поцелуй длился одно мгновение и тридцать лет одновременно. А потом время распрямилось окончательно, оставив после себя только тихое эхо в глубине души — напоминание о том, что любовь существует во всех временах сразу.
Когда они проснулись следующим утром, все было как обычно. На столе стояла коробка конфет от Зинаиды Степановны — обычных конфет из обычного магазина. Но Вера и Павел знали: где-то в параллельной реальности эти конфеты уже подарены им на тридцатую годовщину свадьбы, и там, в той реальности, они всё ещё переживают свою жизнь по кругу, снова и снова убеждаясь, что настоящая любовь не знает времени.
А Зинаида Степановна, встретив их во дворе, только загадочно улыбнулась и прошептала что-то на незнакомом языке. И облака над их домом на мгновение замерли, словно время снова решило пошутить над законами физики.
Но это уже совсем другая история.
***
Эпилог
Прошло много лет. Или не прошло вовсе — кто знает, как течёт время после таких событий? Вера и Павел продолжали жить своей обычной жизнью, но что-то в них неуловимо изменилось.
Они научились ценить каждый момент, зная, что он уже случился и ещё случится, что он уникален и вечен одновременно. В их глазах появилась особая мудрость — мудрость людей, видевших конец пути в его начале.
Когда соседи спрашивали их о секрете крепкого брака, они только улыбались. Разве можно объяснить, каково это — прожить тридцать лет за одни сутки? Почувствовать вкус каждой минуты, горечь каждой ссоры, сладость каждого примирения?
А конфеты от Зинаиды Степановны они хранят до сих пор. Нераспечатанную коробку, перевязанную выцветшей лентой. Иногда, в особенные дни, они достают её, вертят в руках и думают: а что, если...?
Но это, как уже было сказано, совсем другая история. История о том, что настоящая любовь существует вне времени, вне пространства, вне логики и здравого смысла. История о том, что каждый прожитый вместе день — это маленькая вечность.
И где-то в параллельной реальности молодая Вера и молодой Павел всё ещё пьют чай с конфетами, не подозревая, что через минуту их жизнь изменится навсегда. Или уже изменилась. Или изменится через тридцать лет.
Потому что настоящая любовь — это всегда немного сюрреализм. Особенно если это любовь длиною в жизнь.