Что же, продолжим наше путешествие по «Песням западных славян»?
К моей статье о балладе «Марко Якубович», где я писала, что в ней единственной раскрывается тема вампиризма, я получила комментарий читательницы: «Простите, но не единожды. В балладе "Гайдук Хризич" герои перед гибелью обещают: "Станем мы выходить из могилы. Кровь сосать наших недругов спящих"». Мне же кажется, что это одновременно и верно, и неверно.
О самой балладе – чуть ниже, пока только об данном моменте. Да, конечно, этот эпизод в балладе есть. Более того, Пушкин сопровождает его авторским примечанием: «Западные славяне верят существованию упырей (vampire). См. песню о Марке Якубовиче». Но вот только думается мне, что придаётся этим словам несколько иной смысл.
Семья Хризича мучается от жажды даже больше, чем от голода (Пушкин опускает натуралистическую подробность, о которой пишет Мериме: «От нестерпимой жажды языки их почернели и распухли»). Сын готов утолить эту жажду кровью умершей матери, и тогда его младший брат, умоляя не губить свою душу, предлагает свою кровь (у Мериме «выхватил и он свой ханджар и проколол себе руку», у Пушкина - только слова), при этом добавив:
А умрём мы голодною смертью,
Станем мы выходить из могилы
Кровь сосать наших недругов спящих.
Да, вроде вампиризм налицо. Но давайте посмотрим повнимательнее. Вампиры губят, по существу, всех без разбора (в том числе, - во всяком случае, пытаются - и невинного сына Марко Якубовича), а здесь у обоих авторов речь только о врагах. Мне почему-то сразу вспоминается незавершённая поэма Пушкина «Тазит» (писалась несколькими годами раньше «Песен»), где отец прогоняет сына за милосердие к кровному врагу:
Будь проклят мной! поди — чтоб слуха
Никто о робком не имел,
Чтоб вечно ждал ты грозной встречи,
Чтоб мёртвый брат тебе на плечи
Окровавленной кошкой сел
И к бездне гнал тебя нещадно,
Чтоб ты, как раненый олень,
Бежал, тоскуя безотрадно,
Чтоб дети русских деревень
Тебя верёвкою поймали…
По-моему, здесь речь идёт просто об угрозе с опорой на те самые верования. Во всяком случае, до реального вампиризма дело никак не доходит. Интересно, что Мериме даёт к этой фразе совсем другое примечание: «Эти слова напоминают слова бретонского оруженосца во время битвы Тридцати: "Пей свою кровь, Бомануар!"» - и далее следует напоминание об «одном из самых значительных эпизодов так называемой "Бретонской войны"» (там, естественно, о вампирах речь не шла).
Но раз уж заговорили об этой балладе…
У Мериме баллада озаглавлена «Храбрые гайдуки», у Пушкина – «Гайдук Хризич». Оба автора считают нужным пояснить слово «гайдук». В пушкинском примечании читаем: «Гайдук, глава, начальник. Гайдуки не имеют пристанища и живут разбоями». Мериме же пояснит: «Говорят, Иакинф Магланович сложил эту прекрасную балладу, когда сам вёл жизнь гайдука, то есть почти что жизнь разбойника с большой дороги».
Очень интересно, что наши словари дают слову несколько иную трактовку. Так, в словаре Д.Н.Ушакова можно прочесть: «Повстанец-партизан на Балканах и в Венгрии в эпоху турецкого владычества», а в Словаре русских фамилий даже балладу припомнят: «Об одном из таких отважных борцов, героически погибшем вместе со всей семьей, рассказывается в стихотворении Пушкина "Гайдук Хризич"».
Но самое главное – назвав гайдуков разбойниками, и Пушкин, и Мериме, по существу, любуются ими. Вспомним название баллады в «Гузле», в примечаниях автор особо оговорит стойкость гайдуков. А у Пушкина в самом начале читаем: «Притаился храбрый гайдук Хризич».
Кто противостоит им? Ведь если речь идёт о разбойниках, то должны бы мы увидеть на другой стороне защитников порядка. Но читаем только:
Стерегут их недруги злые.
Коли чуть они голову подымут,
В них прицелятся тотчас сорок ружей (у Мериме – «сотня ружейных дул направляется на них»).
В конце баллады Мериме назовёт их врагов «подлыми», а в примечаниях разъяснит: «Солдаты, сражающиеся с гайдуками, называются пандурами. Они пользуются не лучшей репутацией, чем те, с кем они борются… Вся страна презирает их за трусость. Бывает, что десяти или двенадцати гайдукам удается прорваться через сотню пандуров».
И симпатии авторов – явно на стороне преследуемых (не случайно же Пушкин напишет о «милых сыновьях»). Мы видим людей, загнанных в страшную ловушку, томящихся без пищи и воды, но сильных духом. В «Гузле» Катерина, умирая, воскликнет: «Да сжалится над нами святая дева и да воздаст твоим недругам!» У Пушкина, правда, о мести нет и слова – «Господь Бог! помилуй наши души!» Сыновья её и муж стойко переносят горе:
Хризич, глядя на неё, не заплакал,
Сыновья плакать при нём не смели;
Они только очи отирали,
Как от них отворачивался Хризич.
О реакции на обезумевшего сына я уже писала. Но именно после слов о посмертной мести герой воскликнет: «Полно! Лучше пуля, чем голод и жажда» (только ли мне вспоминается здесь наше, исконное «Лучше убитым быть, чем пленённым быть»?). И будет славный и страшный бой:
И все трое со скалы в долину
Сбежали, как бешеные волки.
Семерых убил из них каждый,
Семью пулями каждый из них прострелен (у Мериме – «Каждый убил десятерых и получил в грудь десять пуль»).
И вполне закономерен финал: враги отсекают убитым врагам головы, празднуя победу, несут их на копьях, но при этом
А и тут глядеть на них не смели.
Так им страшен был Хризич с сыновьями.
И рассказ о разбойниках превращается в гимн мужеству и стойкости…
К «Песням западных славян» почти нет иллюстраций. Поэтому просто использую найденные в интернете подходящие изображения
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Навигатор по всему каналу здесь
«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь