Сегодня день рождения участника финской и Отечественной - Михаила Кузьмича Луконина.
(1918 - 1976)
Героический был человек и поэт настоящий.
На Новом Арбате висит, неприметная, мемориальная его доска, я часто заходил к нему поздороваться, когда там жил.
***
ЦВЕТЫ
Цветы поливать перестала.
Молчала, являлась домой.
Какую-то книгу листала,
Смеялась,
ходила со мной.
Томительны стали и тяжки,
запущены —
вот уж тщета! —
противные эти бумажки —
квартирные наши счета.
Цветы поливать перестала.
Подумаешь!
Дни коротки!
Но очень уж ново и ало
сияли твои коготки.
А я не поверил сначала,
как верить беде не хотят.
Но ты невпопад отвечала.
Смеялась — и то невпопад.
Цветы поливать перестала.
Заметил. Жалею. Молчу.
Как будто от солнца устала.
Расспрашивать я не хочу.
А может быть, надо бы,
надо
тебя расспросить и понять?
Искала призывного взгляда —
я видел —
опять и опять.
Зрачки распирало от страха,
и губы сводило виной.
Таилась трусливая птаха
под смелостью этой шальной.
Я сам удивлен, провожая, —
какая во всем простота!
Не ты уходила,
чужая,
совсем и не ты,
и не та.
Иди!
Ни прощенья, ни просьбы.
Да если бы не отошла,
пожалуй, уже не нашлось бы
тех слов,
что сгорели дотла.
И так поломала немало
в разгуле своей пустоты.
Цветы поливать перестала.
За что ты казнила цветы?
По улице ходим с утра мы.
Прости мне, испытанный друг,—
ранений давнишние шрамы
чего-то напомнили вдруг.
Восходит тбилисское лето,
цветы и цветы на распыл.
Они
и напомнили это,
как будто я это забыл.
1963
***
На перевале тут не до шуток.
Вы там бывали?
Как жуток
Этот промежуток
На перевале!
На самом гребне седой вершины
Торчишь нелепо.
И одинаково недостижимы
Земля и небо.
Не знаешь —
Смелость тебя вздымает
Иль гонит робость.
Взлететь ли, или — и так бывает —
Пропасть, как в пропасть?
Не знаешь — смертен ты или вечен,
Лжец или правый,
Развенчан ты или увенчан
Хулой иль славой.
То всё умею и всё могу,
То нет — не смею.
То сразу снова у всех в долгу,
То всё имею.
Как обозначить своё звучанье —
Слезами? Смехом?
Чем отзовётся земля — молчаньем?
Иль горным эхом?
То хочется вселенной
крикнуть: Эгей! — с разбега;
То боязно: вот оборвутся
Завалы снега…
Всё это поднялось
помимо меня, со мною.
Должно быть, это
вон та равнина
Всему виною.
На перевале
земля видна как отдалённость.
На перевале
Людям нужна определённость.
— Да? — я спрашивал там, внизу, —
тогда, в начале.
— Нет? — вопросом на мой вопрос
мне отвечали.
На перевале, на гребне лет,
Не пряча взгляда, —
Да или нет? Да или нет? —
Ответить надо…
О, испытание на вершине,
Ты просто мука.
Внизу словами затормошили,
А тут ни звука.
Там на улыбку любви и боли
Глядел — не видел.
Отстраняя родные слёзы,
Навек обидел.
Там в одиночество
так бежалось — не успевали.
От одиночества сердце сжалось
На перевале.
Как будто молнией вдруг расколот,
То в жар, то в холод.
То так велик! То снова мал.
То стар. То молод.
***
НИКОЛАЮ ОТРАДЕ
Я жалею девушку Полю.
Жалею
За любовь осторожную:
«Чтоб не в плену б!»
За: «Мы мало знакомы,
не надо, не смею…»
За ладонь,
отделившую губы от губ.
.
Вам казался он:
летом — слишком двадцатилетним,
Осенью — рыжим,
как листва на опушке,
Зимой, на морозе,
является в летнем,
А весною — были веснушки.
.
А когда он взял автомат,
— вы слышите?
— Когда он вышел, дерзкий,
такой, как в школе.
Вы на фронт прислали ему
платок вышитый,
Вышив: «Моему Коле!»
.
У нас у всех были
платки поимённые,
Но ведь мы не могли
узнать двадцатью зимами,
Что когда на войну уходят безнадежно влюблённые,
Назад приходят любимыми.
.
Это всё пустяки, Николай,
если б не плакали.
Но живые никак
представить не могут:
Как это, когда пулемёты такали,
Не жить? Не слышать тревогу?
.
Белым пятном на снегу выделяться,
Руки не перележать
и встать не силиться,
Не видеть, как чернильные пятна повыступили на пальцах,
Не обрадоваться, что веснушки сошли с лица?!
.
Я бы всем запретил охать.
Губы сжав — живи!
Плакать нельзя!
Не позволю в своём присутствии плохо
Отзываться о жизни,
за которую гибли друзья.
.
Николай!
С каждым годом он будет
моложе меня, заметней, Постараются годы мою беспечность стереть.
Он останется слишком двадцатилетним,
Слишком юным для того,
чтобы дальше стареть.
.
И хотя я сам видел,
как вьюжный ветер, воя,
Волосы рыжие на кулаки наматывал,
Невозможно отвыкнуть выискивать виноватого,
Как нельзя отказаться
от движения вместе с Землёю.
.
Мы суровеем,
Друзьям улыбаемся
сжатыми ртами,
Мы не пишем записок девочкам, не поджидаем ответа…
А если бы в марте,
тогда, мы поменялись местами,
Он сейчас обо мне
написал бы вот это.
К нему никогда - в ближайшее, по крайней мере, время не поедут с цветами правительственные делегации, и юбилеи его в 90-е, нулевые, десятые - не справляли.
Не Окуджава, чай.
Напротив, автор вот таких строк, обращенных… к американцам.
Такое у нас не приветствовалось.
Или таких ещё стихов.
Такое у нас по сей день не приветствуется. Такие стихи у нас нынче разнообразные самозваные патентованные профессиональные «русские» - не считают русскими.
Такая вот у настоящих фронтовиков судьба.
Вроде бы и «помним», и «можем повторить».
Но есть нюансы.
С днём рождения, Михаил Кузьмич, русский человек, русский солдат, русский поэт.