Маме было 20 лет. В Сибири начались морозы. Для нашего региона это всего лишь -30 по Цельсию, но осень радовала теплом до последнего момента.
Как только наступил мороз, мы сразу ощутили его. Я же помню другой мороз — минус 50. Это была редкость для нашей Хакасии, ведь мы все-таки сибирские южане или южные сибиряки.
Это случилось в 2001 году. Я находилась в сельском роддоме, и в тот момент была единственной роженицей. Из моего бокса поднимался пар, а окна были покрыты снежной изморозью, через которую пробивался узкий кружок тусклого солнца. Я даже не осознавала, что температура за окном опустилась до минус 50. У меня были более важные дела — я рожала сына.
Только позже я узнала, что моя мама в это время ходила под окнами роддома, ожидая появления внука. Это мне рассказала Нюра, медсестра, когда утром принесла мне мое маленькое чудо.
- Бабушка приходила, смотрела на внука, — сказала она.
Я удивилась:
- Какая бабушка?
- Твоя мать, конечно. Она дышала на окно, и девочки заметили, как она заглянула внутрь. Так мы и показали тебе твоего малыша. Как назовешь?
- Мы ждали девочку, хотели назвать Оленькой, — ответила я.
- Значит, Коленькой. Щекастый такой!
Я тогда сказала маме, чтобы она не приходила. А она пришла... Теперь я понимаю, что была плохой дочерью. В то время мама еле сводила концы с концами. Я помню ее китайский сиреневый пуховик, который со временем потерял форму, а на груди осталась лишь тонкая тряпица. Она прикрывала эту пустоту пуховой шалью и уверяла, что ей тепло, и ничего нового покупать не нужно.
- Ничего, доченька, я ещё этот сезон отхожу», — говорила она.
Почему мы тогда ей верили? Почему не купили множество пуховиков, курток и шуб? Время не возвращается назад, и в тех ужасных морозах для меня было два очевидных плюса.
Во-первых, мне сразу же отдали сына, несмотря на строгие порядки в роддоме. Даже сказали, что было бы лучше, если бы я забрала его с собой. На всякий случай над его кроваткой в палате установили синюю лампу. Холод был невыносимым, а отопление работало плохо. Вся наша медицина тогда оставляла желать лучшего: чтобы родить, приходилось брать с собой пакет всего необходимого — от йода до окситоцина.
Второй плюс заключался в том, что, когда мама пришла, нам разрешили общаться не через окно. Мы сидели в приемной на кушетке, где обычно принимали рожениц, и я подробно рассказывала о трудностях, с которыми столкнулся мой сын в начале своего жизненного пути. О порывах, разрывах, швах... (Девочки, рожавшие, поймут).
А моя мама... О чем она говорила? Я не помню. В молодости часто слышишь только себя.
Но когда мама уходила, она вдруг решительно сняла с себя пуховую шаль и протянула мне:
- Закутай сына поверх пеленки.
Господи, какой бы я ни была плохой дочерью, я отказалась. Я знала, что её пуховик пустой, и понимала, что ей придется идти два километра домой по жестокому холоду.
Спустя полчаса медсестра принесла в палату пакет и сказала:
- Вот, мать велела передать.
Я развернула его, и там была мамина пуховая шаль...
Я завернула Колю в единственную защиту от холода — мамину шаль. Все пять дней, пока мы находились в роддоме, он был закутан в неё, и даже когда мы вернулись домой, шаль укрывала его поверх одеяльца.
Когда нас выписали, я узнала, что морозы держались на отметке минус пятьдесят, минус сорок пять в течение трех дней. Я четко представила, как мама, скорчившись от холода, шла два километра домой по дороге.
Как же найти слова, чтобы сказать спасибо? Теперь, когда её нет с нами. А тогда я только и могла, что стоять и спрашивать:
- Мама, зачем? Мама, зачем?
Зачем? Потому что она была матерью! В их природе, у наших мам, было отдавать, не задумываясь.
Я всю жизнь измеряла себя по той шали — смогла ли я, как мать, достичь высоты своей мамы? Нет, ребята, не смогла. И, вероятно, никогда не смогу.
Почему я это вспоминаю? Не знаю. Просто, сколько бы лет ни прошло и сколько бы мне ни стукнуло, мамы всегда не хватает. Всегда...
Я бы хотела, чтобы она пришла и укрыла свою взрослую дочь пушистой пуховой шалью. Под ней было бы тепло и уютно...