ГЛАВА 4. ПРОВОДЫ В АРМИЮ.
В армию я уходил в ноябре 83-го года. Настроение было нормальным. Мне казалось, жизнь только начинается.
Точнее, начиналась она всегда — пока в моей жизни.
Садик я не любил из-за того, что мой друг Андрей в него не ходил. Он целыми днями играл дома. Так было обидно смотреть на него, перекатывающего кирпич к открытой калитке, чтобы ветром не закрыло, ведь до щеколды он еще не доставал.
А в это время отец вез меня на велосипеде в садик. Он возил меня на раме, так как с багажника я постоянно падал, а здесь можно было держаться за руль.
Я скулил, а отец успокаивал: «Приедешь с садика, он только кирпич дотащит, и будете вместе играть». Андрей злорадно показывал мне вслед язык.
Помню, в садике во время прогулок мы бегали за веранду пописать с девчонками, и они просили нас показать, а мы их.
Один раз я, Витька Буна и Иринка Грязева пошли туда втроём.
— Ирин, покажи, — пристал к ней Витёк.
— Не-е-ет, — отрезала она.
— Я тебе дам конфет, — он протянул ей горсть разноцветных камушков, тех, что закатывают в асфальт (вчера наковырял), они были очень похожи на конфеты — изюм в глазури.
Иринка, еще не успевшая надеть трусы, встала во весь рост. У нее там вообще ничего не было. Она протянула руку и, поняв, что мы ее обманули, кинула в нас камушки. Заржав, мы убежали, а она взяла и пожаловалась воспитательнице. Весь день я ходил сам не свой — ждал прихода мамы. Когда она зашла за мной, я подбежал к ней, обнял и горько заплакал. Лидия Петровна ей ничего не сказала, я зря переживал.
Сидя на веранде или в маленьком деревянном домике, мы рассказывали страшные истории — про черную руку, красное пятно и старух-колдуний. Было страшно и очень интересно.
В колдуний я верил и боялся их. Как только увижу старуху, сразу делал фигу в кармане, чтоб не сглазила, так меня научила мама. Как это ни странно, а фиги я держал лет до тридцати — это точно.
Маленьким, лежа в темной комнате, когда сразу не удавалось заснуть, мне тоже мерещилось, что в темном углу или под шкафом кто-то есть. Я замирал лежа и старался не дышать. Как правило, ничего ужасного не происходило. Почему маленькие боятся темноты? Возможно, это животный страх перед неизведанным, который со временем проходит. С возрастом, долгими бессонными ночами, ворочаясь с места на место, мы с сожалением вспоминаем ушедшее время, когда казалось, что рядом кто-то есть.
Школа мне сразу не понравилась, потому что не всё получалось. Плохо получалось писать, считать, и мама постоянно ругалась. Помню, я не мог прочитать букву Ы.
В букваре была картинка (мама моет окно), на этом мама мЫла рамы, у меня случался ступор. Мать порола меня шнуром от утюга, я орал и прыгал грудью на горячую конфорку русской печи, но эта чертова буква Ы все равно не читалась.
Появилась и новая проблема: раньше в случае конфликта с ровесниками можно было просто убежать домой. В школе приходилось отвечать за себя, надо было учиться жить в коллективе.
Человек — стадное животное, к тому же еще и высший хищник.
Большая часть его мозга отвечает за его поведение в обществе. Вопрос своего места в иерархии так важен, что порою важнее самой жизни. В стаде есть место всем, но каждый изначально стремится к лидерству, а когда не получается, испытывает агрессию, депрессию, страх.
Как воспринимает тебя ближайшее окружение, как ты выглядишь, что о тебе думают, для человека далеко не праздные вопросы.
С появлением интернета мы стали общаться в виртуальном пространстве, но и оно имеет для нас ту же цену, и здесь этот проклятый вопрос, помогавший нам выжить в животном мире, теперь мешает нам жить.
***
Я плохо учился, были сложные отношения с одноклассниками, да еще приходилось скрывать, что не вижу даже с первой парты, что там на доске написано.
Все думал, вот школу кончу, тогда и жизнь начнется, а нет.
Сколько той жизни было. Две недели на море и пьяный месяц перед армией, на пару с Игорем.
За месяц до проводов начались наши с Игорем «гонки по вертикале». Мы с ним поехали к его подружке в Ясенки. Там была его девушка и ее подруга — девушка Длинного.
Мы распили бутылку водки. Последнее время пили каждый день по бутылке. Это я таскал из ящика, который отец купил на проводы.
Жизнь удалась и была прекрасна.
Когда я пошел провожать девушку Длинного до дома, то, к своему стыду, поцеловал ее взасос, хотел попробовать губу.
Она не подвела, было очень приятно.
Ее маленькая мягкая грудь, к которой прижался ненароком, мучила меня всю ночь.
Длинный узнал откуда-то, ругался, говорил: «Еще друг называется».
Потом были проводы у Мишки. Я сильно напился и помню свой разговор с его двоюродной сестрой за беседкой.
— Ну хорошо, я сейчас тебе дам, а ты потом с армии придёшь и на мне женишься?
Она была пьяной, толстой и страшной, и я решил не жениться — дурак.
Наконец, когда оставалась последняя неделя до армии, мы с Игорем сняли местную давалку.
Она жила в «слепых домах» и слыла непотребной, вечно пьяной женщиной.
Случайно встретили ее на улице, и Игорь предложил ей пойти с нами выпить. Она была старше нас лет на пять. Оглядев нас с головы до ног и узнав Игоря, жил недалеко, она согласилась. Мы повели ее в дом умершей недавно нашей бабушки, где все было заранее приготовлено.
Игорь, «великий ходок», учил меня:
— У бабы там две дырки, смотри не лоханись и не перепутай!
А если там выбрито, то делать нечего — значит, мандавошки.
— А как узнать, какая из них? — неуверенно спрашивал я.
— Которая первая и побольше, — говорил он, а я думал, как буду сначала проверять.
Он был большим специалистом, и кроме двух бутылок водки и чашки квашенной капусты у нас была припасена еще трехлитровая банка с марганцовкой и пачка таблеток «Доксициклин».
На всякий случай, для профилактики, чтобы не заразиться.
Бабушка умерла перед нашей с Игорем армией.
Помню, мы с мамой ходили к ней. Моя мать, т. Надя и д. Толя с Валей, ухаживали за ней. Она была слепой, и мне тогда казалось это очень ужасным. Я часто спрашивал ее, как она видит, та говорила: «Ничего». Я закрывал глаза, представлял, что это навсегда, и мне становилось очень страшно, приходя в состояние ужаса, я быстро открывал их. Она смотрела руками, топила печку дровами, грела еду, которую брала из холодильника, и слушала радио, телевизора не было. Каждый год по лету к ней приезжали гости, ее дети и внуки. Это были своеобразные семейные сборища. Было здорово.
После похорон в доме было прибрано, но в зале по-прежнему стояли столы буквой П, с лавками по бокам. Освещение было отключено, и мы зажгли лампадку, которую поставили на стол. Рядом с двумя бутылками водки и чашкой капусты, вокруг кучи пустых стаканов. Еще была хрустальная пепельница, и она была полна бычков.
Посадив Светку во главе стола, мы уселись по бокам от нее. Налили, выпили, покурили, выпили закурили, и тут она понесла.
Она рассказала нам всю свою жизнь, и, слыша жуткие подробности, я думал, что она привирает для красоты, а сейчас понял — она говорила правду.
Игорь не знал, как ее остановить, она не замолкала, я пошел топить печь дровами. Когда я вернулся, Игорь лежал со Светой на железной кровати, сверху сетки были брошены две телогрейки. Я подошёл к ним и посмотрел: он тискал ее, а она лежала без движения.
— Лешк, давай ложись, — сказал он мне, — а я пойду пока покурю.
С сильно бьющимся сердцем я полез через Светку к стенке, с краю лежала она. Я не знал, было у них или не было, но почему-то мне казалось, что нет.
Она лежала и что-то бубнила себе под нос.
Разговаривала с кем-то, но не здесь, а где-то там, в своем вымышленном мире.
А она ругалась с ним и доказывала ему свою правоту, корила его.
Я обнял ее, она была теплой и приятной.
Пролез рукой под уже задратый свитер и ощупал груди, они были уже поплывшими — не как у наших девчонок.
Она не сопротивлялась даже и тогда, когда я ей слазил в штаны, а вот снимать их не давала.
В смысле, мычала что-то нечленораздельное, на время забывая о своем Серёже.
Этого мне хватило, чтобы их не снимать. После второй попытки я вышел к Игорю покурить.
— Что, дала?
— Нет, не даёт штаны снимать.
— И мне, — сказал он.
***
Помню седьмое ноября, ещё три дня до проводов Игоря. Я ночевал у него на утеплённой веранде. Бабушка только умерла, и там всё было приготовлено для ее зимовки. Игорь жил в ней — ушел от родителей, ел, правда, только у них на кухне, и всё. Ну и я с ним, дома показывался, конечно.
Типа все нормально, я у Игоря, телефонов тогда не было.
Но на самом деле я приходил за другим.
Надо было успеть показаться дома до прихода отца с матерью с работы.
Работали они в первую смену, он портным — шил тенты, она на стружке — крючком ее на конвейере растаскивала. Зарабатывала стаж на повышенную пенсию. Бывшую, аж 130 рублей тогда, при средней зарплате 180 и минимальной 80 руб.
А отец шил тенты на прицепы, зарабатывал хорошо, в свое время купил сначала «Запорожец», а потом стоял в очереди в заводе и купил ещё «Москвич» 2140, ярко-зеленого цвета.
Приходили они 20 мин четвертого. А я прибегал от Игоря без пятнадцати три, лез сразу в погреб. Там стоял ящик с водкой, приготовленный на мои проводы. Открывал бутылку, переливал водку в фляжку, а обратно наливал воды и клал обратно.
Потом прятал флягу под ступеньку крыльца и шел есть, прямо холодное.
Тут приходила мама, и я на ходу, набивая принесенными пирожками да творожниками карманы, быстро общался с ней и убегал из дому, на выходе прихватывая фляжку, лежащую под крыльцом.
Обычно мы распивали эту поллитровку вечером в парке, в том, что был у вокзала.
Сидели на лавочке, курили. Вечером около вокзала было довольно многолюдно.
А с приходом электрички и окончанием второй смены на Машзаводе — целое столпотворение. Короче, провожали, встречали электричку и шли в Заречку спать.
По дороге тоже было многолюдно, шел народ с работы и поезда.
В голове была полная беззаботность, хотя многих отправляли в Афганистан.
Все немного побаивались этого, и в то же время запретный плод был сладок, ведь потом можно будет знакомым пацанам писать, где ты служишь, а придёшь, так тебе ровни не будет.
Родители, я так понял, тоже понимали, но каких-либо протестов против войны я не слышал. Она была для нас как фатум, обстоятельство непреодолимой силы.
Ну так вот, седьмого ноября мы с Игорем пошли на демонстрацию в центр. Дошли до шашлычки и там, как взрослые, выпили по стакану вина, покурили, выпили ещё по одному и пошли в сторону центра. Да как хорошо было, приятное тепло разливалось по телу, впереди целый день праздника, непередаваемое состояние, его только испытать можно.
Я не знал тогда, что это и есть момент счастья, а другого его и не бывает.
Всё остальное — только ожидание.
На проводах у Игоря был я, Длинный, много родни Игоря — как с моей стороны, так и с Валяной.
Были те две девчонки с Ясенок, одна подруга Игоря, а вторая — Длинного.
После того случая они с Длинным были как бы не вместе, но и я не подходил.
Хотя под утро, когда напился и станцевал медленный с Викой, приглашал их двоих на проводы к себе. Она обещала, а я чуть не признался ей в любви и не попросил ждать меня с армии.
Как провожали Игоря в военкомат, не помню. Только весь следующий день меня рвало и даже под вечер не прекратилось.
— Мать, — сказал отец перед ужином, наливая себе стаканчик самогонки, — надо дать ему выпить, а то это никогда не кончится.
— Я не могу, — хрипел я, в меня не лез даже глоток воды.
— Пей, — приказывал отец, — глотни и держи, что есть мочи.
Я так и сделал, одним глотком закинул стограммовый стаканчик, присел, как будто прыгнул под воду, и затаил дыхание.
Меня не вырвало, и вскоре я уже курил во дворе и думал о девчонках.
На проводах у меня был Длинный. Он принес маг с двумя колонками, такой, какой был и у Игоря.
Был Галоша, Мишка Яшин, ну и, кажется, все — остальные гуляли у Марси, который тоже в этот день уходил в армию.
Девчонок не было, Длинный сказал, что они не пошли — сказали, далеко.
Вскоре толпа от Марси перекочевала ко мне. На музыку, да и самогона было довольно.
А вот паленая водка вылезла прямо на вечере. Кто-то показал отцу бутылку и сказал: «Вода, это вода, а не водка».
Я громко признался, кажется, от ящика осталось несколько бутылок.
Плясали так, что сломался пол на веранде. А я ходил как в воду опущенный, почти не пил, да и девки с нашей улицы меня не привлекали, не видел я в них сексуальных объектов.
После трёх сказал, что мне нужно поспать. Уединился в комнате и перечитал свой начатый роман, подумал: «Допишу, когда приду с армии, заодно будет о чем рассказать».
Так я убедил себя идти в армию, это было нужно для жизненного опыта, писатель должен иметь его, для того чтобы писать, — тогда думал я.