– Ну что, мужики, сходим пропустим по кружечке? – нервно поглядывая на часы предложил Слава, мой коллега с работы.
Я слегка удивился – этот всегда был таким тихоней, а тут сам вызвался в бар… Подозрительно. Но что ж, вечер пятницы, работы было полно, все устали. Мы с остальными ребятами переглянулись и, пожав плечами, согласились.
Спустя час, залитый теплом "светлого" в уютном полумраке бара, Слава наконец расслабился. Наши кружки запотели, разговоры стали более оживленными. Казалось, что все идет как это обычно бывает в мужской компании, но тут Славик внезапно замолчал, посмотрел куда-то вдаль, и начал свой рассказ.
– Вы не поверите… Был у меня в жизни один жуткий случай, когда я однажды в больнице лежал, после несчастного случая. Поскользнулся на льду – банально, но так сильно упал, что пришлось делать операцию на ноге.
Все понимающе закивали – каждому ведь хоть раз приходилось страдать от нелепых стечений обстоятельств. Но Слава продолжил, и голос его внезапно стал тише, чуть надломленнее.
– После операции, – он сделал паузу, чтобы отхлебнуть из кружки, – началась лихорадка. Я жутко измотался – день за днем бессонные ночи, слабость, то жар, то озноб. И вот как-то ночью, когда я уже почти засыпал, услышал плач. Легкий, жалобный, из-за ширмы напротив моего койко-места. Думал, может, кто-то из соседей тоже страдает, но… было странное ощущение, что это не обычный плач.
Он остановился, облизнул пересохшие губы, и, обведя нас всех взглядом, добавил:
– Я попытался позвать медсестру. Нажимаю на кнопку вызова, но… ничего. Просто молчание. Будто провал во времени. Словно я снова и снова проживал один и тот же момент.
– Подожди, как это? – вставил один из коллег, но Слава только непонимающе покачал головой, и продолжил:
– Медсестра Эмма, которая ухаживала за мной, была странной женщиной. Она была всегда рядом. Когда я звал, когда я шептал, что мне плохо, она уже тут как тут была у кровати. В один вечер, после того, как она сделала мне укол обезболивающего я отрубился.
Просыпаюсь, уже совсем стемнело. Лишь тусклый свет больничного ночника освещал мою палату. И сквозь тишину, за ширмой у соседней койки, я отчетливо слышу Эмму и еще чей-то голос. Как будто она с кем-то тихо разговаривает, как будто кого-то успокаивала. Ширма чуть-чуть приоткрылась, и я увидел… – он замолк, стиснув кружку так, что побелели пальцы. – Ребята, там не было никого. Никого на той койке не было… но звук, будто кто-то плакал, не стихал.
Наступила гнетущая тишина. Казалось, даже шум бара на мгновение стих, когда он замолчал.
– На следующий день я рискнул спросить врача о своем "соседе", и тот лишь посмотрел на меня, будто я сумасшедший, и сказал, что уже давно в палате я один. И я лежал там, знаете, пытался понять, что вообще происходит. А вечером, когда Эмма вновь пришла, я уже не смог сдержаться и спросил её, – он вздохнул, словно собираясь с духом. – «Кто же плачет за ширмой?»
– И что она? – не выдержал я, чувствуя, как мурашки бегут по коже.
– Она просто улыбнулась. Такой… знаете, холодной, пустой улыбкой. И сказала: «Тот, кто плачет за ширмой, уже никогда не успокоится». И, ребята… – его голос дрожал от волнения. – В ту ночь я не спал. Снова слушал ее жуткий разговор за ширмой, слушал до самого рассвета. Казалось, что этот жалобный, глухой плач, он проникает в душу, и кажется, что он – внутри тебя.
Он опустил глаза, будто сам себе не веря, и закончил:
– Я попросился на следующий день перевестись на домашнее лечение, кучу денег отвалил. И знаете… до сих пор иногда слышу этот плач, когда внезапно просыпаюсь ночью.