Окончание писем Екатерины II к барону Фридриху Мельхиору Гримму
1796 год
5-го января 1796. Вот уже три дня, как я немного прихрамываю от ревматизма в колене, но это значит только, что я три года тому назад упала с лестницы в 15 ступенек, когда шла в ванну и с тех пор, как дурная погода, так у меня начинает болеть ушибленное колено; случилось это за два дня до приезда графа д'Артуа (будущий Карл X).
18-го февраля 1796 г.
Свадьба великого князя Константина была назначена 13-го, но в воскресенье, у невесты его (великая княжна Анна Федоровна) сделалась лихорадка и такая страшная зубная боль, что пришлось отложить до пятницы 15-го февраля, так как у нее щека распухла и один глаз стал совсем маленький.
Наконец, в пятницу их обвенчали; в мраморной Георгиевской зале был обед, потом бал, после которого новобрачных отвезли в Мраморный дворец, где они теперь живут. На другой день они обедали у меня, а вечером, были бал и вечерний стол в большой зале, которую не нужно смешивать с Георгиевской (та гораздо меньше).
Вчера, в воскресенье 17-го, мы все отдыхали. Сегодня, в двенадцать часов дня, было народное угощение, где все очень веселились, а потом я обедала, в Мраморном дворце у великого князя Константина. Я думаю, трудно найти дом красивее и удобнее, где было б всё так роскошно, изящно и с таким вкусом. До обеда и после обеда мы все осматривали дом, и я осталась очень им довольна, и великий князь Константин тоже.
До сих пор я чувствую себя очень хорошо, "весела и легка как птица", по выражению Понятовского, который так сказал генералу Пассеку, а тот сегодня передал мне его слова. Ну что ж? Для 67-летней женщины аттестат весьма похвальный; я вам передаю, что слышала. Что вы на это скажете?
Теперь женихов у меня больше нет, но зато 5 невест; младшей только год, но старшей (Александра Павловна) пора замуж. Она и вторая сестра (Елена Павловна) - красавицы; в них всё хорошо, и все их находят очаровательными. Женихов им придется поискать "с фонарем, днем с огнем". Безобразных нам не нужно, дураков тоже; но бедность не порок. Хороши они должны быть и телом, и душою. Коль попадется такой товар на рынке, сообщайте мне.
25-го февраля 1796 г.
Вчера на маскараде, великие княжны Елизавета, Анна, Александра, Елена, Мария, Екатерина, придворные девицы, всего 24 особы без кавалеров, исполнили русскую пляску под звуки русской музыки, которая всех привела в восторг, и сегодня только и разговору об этом и при дворе, и в городе. Все они были одна лучше другой и в великолепных нарядах. Как видите, у нас то и дело пиры. На будущей неделе начинается великий пост.
Граф Валерьян Зубов уехал начальствовать над войском в Персии; говорят, брат Муртазы-Кули-хана, похититель Ага-Мехмет, стоит уже в 60-ти верстах от Дербента, его подучили турки. Наши передовые отряды стоят тоже недалеко от Дербента. Дербент в горном проходе. Мы скоро узнаем, что из этого выйдет.
11-го марта 1796 г.
Головкина (Юрий Александрович) отозвали из Неаполя, потому что он осмелился наделать дерзостей Неаполитанской королеве и потом имел наглость сам написать ко мне длинное подробное письмо о том, что сделал.
14-го марта 1796. Если б вы слышали, как играет и поет великая княжна Мария, вы бы, наверное, расплакались. Она играет и поет еще лучше, чем её сестры танцуют менуэт; а это много.
В Таврическом дворце, в 5 часов пополудни, 11-го мая 1796 г.
Очень, очень вам благодарна за ваше послание к графу Лоссу (Иоганн Адольф фон):, оно возымело свое действие, потому что бездельника Гельбига (Георг) тотчас же отозвали отсюда. В этом случае влияние козла отпущения оказалось сильнее влияния всего русского посольства, включая сюда Местмахера и Фёлькерзама, здешнего саксонского посланника, который очень хорошо знал о поведении секретаря посольства, но довольствовался тем, что вздыхал и отписывал своему двору.
Этот Гельбиг был большой любимец графа Герца-застёгнутого, он-то и поместил его сюда, чтоб употребить в дело его дарования.
13-го мая 1796. Вчера я провела целый день у обер-шталмейстера Нарышкина (Лев Александрович). Я отправилась в два часа пополудни в карете вместе с великими княжнами Александрой и Еленой; за мной ехали великие князья Александр и Константин со своими супругами (ехали мы из Таврического дворца на конец Мойки, где находится новый дом обер-шталмейстера, заменяющий ему весной Таврический дворец) почти целый час, так как это совсем на другом конце города.
Мы нашли прекрасный дом, великолепный обед и прелестный сад, в котором изобилие цветов. За обедом все были очень веселы, а после обеда молодежь начала прыгать и плясать, так как было слишком ветрено для прогулки. К вечеру танцующих еще прибавилось, и они протанцевали до девяти часов. Тогда я уехала с моими девицами.
Мы приехали домой в четверть одиннадцатого, и так устали (я, хотя и не танцевала, и они, потому что много танцевали), что сейчас же легли спать, т. е. я и мои обе красавицы.
Господи, Боже мой! Если бы вы знали, как я ненавижу всех этих агрономов и сельских хозяев, которые и сохи-то никогда в руки не брали, вы бы не стали толковать со мной ни о г. Иенише (?), ни о милорде Финдлатере; а крестьяне русские их ненавидят еще больше моего, и они правы. Что годится для клочка земли не больше моей комнаты, не годится для необозримых наших полей; у нас крестьяне привыкли с небольшим трудом добывать все необходимое для жизни, и они же доставляют другим государствам рогатый скот и лошадей.
Видали мы англичан, хозяев-хлебопашцев, но подражать им не станем: у нас другой климат, другие условия жизни. Знаете, что было бы с мнимым хозяином Иенишем, если бы ему дать управлять в одном из казенных имении? Крестьяне отправили бы его на тот свет и с агрономией, которая ни на что не годна, вот и всё.
Предоставьте нас самим себе: мы производим и продаем больше хлеба, чем все остальные государства Европы, взятые вместе; так как же вы хотите, чтоб мы брали в образец крохотную Англию? На великана не напялишь платье карлика.
Кроме того, нигде так не растет сельское и городское народонаселение, как у нас; я боюсь сказать, но ведь правда, что в мое царствование оно удвоилось. У нас не умирают от голода, а больше от отягощения желудка. У нас не видно худощавых людей и нет нищих. Если у нас кто просит милостыни, то от лени; сами крестьяне это говорят, а они так гостеприимны, как никто на свете.
Хорошо, что вы не верите всем слухам, которые распускает в Германии ненавистный вам Сидор Ермолаич (т. е. будущий шведский король Карл XIII); и он, и управляющий его Рейтерхольм (Густав Адольф), отъявленные лгуны. Но истинная правда, что молодой человек ни за что не хочет жениться на рыжей, безобразной и горбатой принцессе Макленбургской. Она ему написала четыре письма, он не отвечал ни на одно; она ему послала прядь своих рыжих волос, он их положил в шкаф, и они до сих пор там лежат; свадьба отложена до совершеннолетия.
15-го июня 1796 г.
Мы гуляем по два и по три раза в день, и ждем, когда мамаша (т. е. великая княгиня Мария Федоровна) родит.
25-го июня 1796 г.
Объявляю козлу отпущения, что сегодня, в три часа утра, мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, и кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного поменьше моих.
В жизнь мою, в первый раз вижу такого великана (Николай Павлович родился очень трудно. Екатерина Алексеевна, которая присутствовала при всех родах Марии Федоровны и помогала повитухе, немедленно по рождении ребенка, приказала вынести новорожденного на балкон Царскосельского дворца и показать гуляющим третьего своего внука. Дежурным камер-юнкером был в тот день князь Сергей Михайлович Голицын. Он рассказывал, что Екатерина при этом выразилась: "Je n’ai eu d’enfants qui me donnât tant de fils à retorde" (Ни с кем из детей у меня было столько возни).
Прощайте, будьте здоровы. Если он будет так продолжать, братья будут перед ним карлики.
2-го июля 1796 г.
В воскресенье крестины великана Николая; он совершенно здоров.
Я писала в Вену и уговаривала императора оставить Людовика XVIII-го при армии Конде, чтоб они шли во Францию и тем отвлекли внимание от Италии: "коли победить Карфаген, нужно идти в Карфаген". Господь ведает, какой я получу ответ. Я к вам писала о вашем путешествии, всякими путями.
Если "мнимое сокровище" (т. е. письма Екатерины) причиняет вам заботы и беспокойство, бросьте его в печку; я вам это советовала уже раз двадцать; пожалуйста, не стесняйтесь и будьте уверены, что я ему не придаю никакой цены.
5-го июля 1796. Великан Николай поминутно просит есть, так что, вот уже три дня, как его стали кормить кашкой; это неслыханное дело для ребенка, которому всего неделя. У нянек просто руки опускаются от удивления; если так будет продолжаться, придется к шести неделям отнять его от груди. Он смотрит на всех во все глаза (il toise tout le monde), а голову держит прямо и поворачивает не хуже моего.
16-го июля 1796. Сегодня одиннадцатый день, что я беру ванны из морской воды, которую мне привозят с Гогланда, и они мне приносят большую пользу (есть мнение современника, что именно эти ванны стали причиной удара, от которого скончалась Екатерина II).
Граф Валерьян Зубов взял Кубань; в ожидании взятие Бакинского порта, не знаю, писала ли я вам, что в день взятия Дербента, вечером, когда ключи уже были принесены графу и гарнизон наш уже был в городе, в лагерь к графу приехала, в сопровождении множества женщин, принцесса Переджи-Шанум (Пери-Джахан-Ханум), как говорят, первая красавица и умница между персидскими принцессами.
Она была вся закутана покрывалом, и только были видны ее чудные глаза. Она велела старшей из женщин, бывших с нею, сказать переводчику, что она приехала в лагерь просить графа об облегчении участи ее брата, дербентского шейха Али-хана, что он еще молодой человек (17 лет) и его сгубили дурные советники.
Граф Валерьян обещал уважить ее просьбу. Тогда она попросила позволения повидаться с братом, дербентским ханом; ее отвели к нему в палатку, где она провела ночь; между тем граф запретил кому бы то ни было приближаться к палатке. На другое утро принцесса уехала верхом обратно в город со своими подругами, а граф Валерьян объявил ее правительницею владений брата, который остается у нас в лагере, и назначил ей совет, по-тамошнему диван.
Вот теперь красавица и умница Переджи-Шанум - правительница, благодаря самому благородному и вежливому рыцарю, какого только можно встретить в нынешние времена.
19-го июля 1796. Вчера получено известие о взятии Баку, порта на Каспийском море. Бакинский хан вручил графу Зубову ключи от города на границе своих владений. Нужно заметить, что граф Зубов сделал в два месяца то, для чего Петру I-му потребовались два похода, и притом он встретил более сопротивления, чем император, так как в самом Дербенте было 11000 человек, которые твердо решились защищаться, между тем как Петру ключи были поднесены прежде, чем он дошел до города.
У нас в лагере все здоровы и находят, что жары довольно сносны, у нас нет ни в чем недостатка, установились правильные сообщения и сушею, и морем, и так как войска наши отличаются примерной дисциплиной, то их всюду встречают с распростертыми объятиями. Говорят, грузинский царь Гераклий (Ираклий II) овладел Ганджей, но официального известия мы еще не получали.
В таком случае фланг армии будет защищен с той стороны, а граф Валерьян двинется во главе ее прямо на Шемаху; когда он там будет, все течение реки Куры, которая сливается с Араксом (обе впадают вместе в Каспийское море) будет совсем очищено. На другом берегу Аракса соберутся, говорят, к сентябрю все силы похитителя персидского престола, Али-Мехмет-хана.
Брат его, Муртаза-Кули-хан, уехал отсюда в Астрахань, чтоб оттуда, на наших судах, переправиться к себе; города Решт и Мазендеран принадлежат ему по праву наследства, но его брат захватил власть в свои руки.
5-го августа 1796. Я думаю, если придется вам непременно спасаться бегством, то лучше искать убежища в Магдебурге, где вы будете поближе к нам. Что же касается до путешествия, я сказала вчера вашему чудотворцу (Н. П. Румянцев), чтоб он позаботился приискать вам помещение; вы отправитесь в путь-дорогу будущей весной, а покуда, ступайте жить, где всего безопаснее.
13-го августа 1796. Барон Гримм, кавалер ордена Св. Владимира, назначается в Гамбург на место умершего Гросса.
18 августа 1796 г.
Графы Гагский (здесь шведский король Густав IV Адольф) и Ваза с огромной свитой в 140 человек прибыли сюда тринадцатого вечером. На другой день, 14-го, они отдыхали и потом исходили и изъездили весь город и повстречались нос с носом кое с кем, кто далее и не подозревал о возможности встречи, в то время как они возвращались от меня в свои комнаты.
Чтоб понять, как это случилось, нужно знать Таврический дворец, смежные с ним здания и проход между домом, где живут мои внучки, и дворцовыми оранжереями. 15-го августа, в шесть часов вечера, оба графа приехали в Эрмитаж, где в четверть часа перезнакомились со всеми. Граф Гага мало того что понравился всем, он сразу заставил всех полюбить себя, а заметьте, что у нас этого никогда не бывает: он исключение.
У него замечательная наружность, кроткая и вместе величественная, и премилое выражение, умное и приятное. Он редкий молодой человек и, уж конечно, в настоящее время никакое государство в Европе не может похвастаться подобным наследником престола.
Он добр и чрезвычайно вежлив, при этом осторожность и чувство меры в нем развиты не по летам; одним словом, повторяю еще раз, он очарователен. 16-го он снова провел вечер у меня в Таврическом дворце, где, как и в первый раз, были бал и ужин.
Злые языки утверждают, будто "глаза стали смотреть поласковее, и величество засияло от удовольствия". На беду случилось, что у моей девицы пропала собачка 14-го вечером, и она проплакала о ней весь вечер и все утро, так что воспитательница ее, генеральша Ливен (Шарлотта Карловна), ужасно боялась, чтоб у нее не были красны глаза.
Вчера, 17-го числа, хотя собачка еще не нашлась, она уже была повеселее; после обеда граф Гага долго с ней разговаривал, и хотя оба стояли на солнце, которое достаточно припекало, но они того не замечали, что не укрылось от нашего внимания.
Но представьте себе, в список театральных пьес, назначенных к представлению, поместили балет под названием "Обманутый опекун!". К счастью мне показали список, и я сейчас же приказала исключить пьесу. Это не годилось, не правда ли? Это было бы противно правилам благопристойности.
О графе Ваза трудно сказать что-нибудь новое; но в свите, которая все прибывает всякий день, есть люди всех партий, и между ними попадаются очень достойные и любезные люди. Прощайте, на сегодня довольно; вечером будут бал и ужин у великого князя Александра: нужно, чтоб гостям было весело. Кажется, им у нас нравится: так все говорят в один голос. Будьте здоровы; "я весела и летаю как птица".
30-го августа 1796 г. в день Александра Невского, в 8 часов утра
Начинаю письмо с того, что у нас с 15-го августа всё пиры с утра до вечера и с вечера до утра, по случаю пребывания здесь шведского короля; кроме того, у меня еще на руках три или четыре дела, крайне важные, так что мне невозможно было отвечать на ваши №21 и 22, хотя и они тоже важны, но ведь в дне только двадцать четыре часа.
У нас все, и старые, и малые, в восторге от молодого короля: он чрезвычайно вежлив, очень хорошо говорит; поболтать с ним приятно. Лицом он очень хорош: красивые, правильные черты лица, глаза большие, живые; осанка величественная; он довольно большего роста, но тонко и гибко сложен, любит прыгать, танцевать, и вообще во всяких телесных упражнениях очень ловок.
Похоже, что ему здесь очень нравится; он приехал только на десять дней, но живет уже три недели, и до сих пор еще день отъезда не назначен, хотя осень близко. Адмирал его, большой чудак, говорит: "Я ему ручаюсь за свободный проезд до января, но после этого времени будет уже его дело, как выбраться отсюда до весны".
Люди замечают, что его величество все чаще и чаще танцует с великой княжной Александрой, и что разговор у них не прерывается. Говорят еще, будто его величество сказал своим: "Устраивайте дело поскорее, потому что я чувствую, что влюблюсь, до безумия; а когда у меня закружится голова, я наделаю глупостей".
Кажется, и девица моя не чувствует отвращения к вышеупомянутому принцу: она уже не имеет прежнего смущенного вида и разговаривает очень свободно со своим поклонником. По правде сказать, это парочка, какую редко можно встретить. Их оставляют в покое, никто не мешает и, по-видимому, дело будет слажено или, по крайней мере, условлено до отъезда его величества, которому уезжать не хочется, хотя 1-го ноября н. с. он должен быть объявлен совершеннолетним.
Кто-то спросил у одного из наиболее влиятельных лиц в свите короля, нравится ли великая княжна графу Гагскому, тот отвечал резко: "Нужно быть дураком, чтоб не влюбиться в нее".
1-го сентября 1796. Говорят, будто уже курьер готов отправиться с формальным отказом к Макленбургской девице. Прежде этого я, конечно, не могла и слышать о предложении. Но нужно сказать правду: он не может скрыть своей любви. Молодой человек приехал сюда грустный, задумчивый, смущенный, а теперь его не узнаешь: все существо его проникнуто радостью и счастьем. Завтра три недели, как он здесь, и Бог знает, когда он уедет; но осень близко.
3-го сентября 1796. Вчера был бал у императорского посланника; было очень весело, потому что ходили слухи, что все уже решено на словах. Не знаю, как это случилось, от сильной радости, или от чего другого, но только наш жених, танцуя со своей будущей невестой, осмелился слегка пожать ей руку. Та побледнела как смерть и побежала рассказать своей воспитательнице.
"Представьте себе, он в танцах пожал мне руку; я ужасно смутилась". Та спросила: "что же вы тогда сделали"? Она отвечала: "я так испугалась, что думала, упаду со страху".
4-го сентября 1796. Вчера вечером был большой фейерверк, который очень удался. Сегодня графы Гага и Ваза отправились в Царское Село, а оттуда в Павловск, где они будут обедать у великого князя, отца невесты (Павел Петрович), а мы, слава Богу, можем отдохнуть. Завтра Елизаветин день, и ровно три недели, что мы беспрерывно веселимся. Об отъезде еще ничего не слышно, и дня еще не назначено. Шведский двор, который состоит из 23 человек, находит, что в Петербурге жить очень приятно.
Я велела написать принцам Ангальт-Дессау и Бернбургскому, что, по моему мнению, Людовик XVIII-й мог бы жить в Цербсте: пусть скажут королю прусскому, что я им подала этот совет. Невестке моей я написала, что Людовику XVIII-му мною дозволено поехать в Йевер, когда ему вздумается, и там поселиться.
Но вместо того чтоб отмалчиваться, конечно лучше бы поместиться там, откуда бы он мог скорее прибыть к армии фельдмаршала Суворова (Александр Васильевич), которой ему и не покидать, как скоро она переправится за Краков или в Богемию. Ему надо быть при армии и, по моему, всякое другое пребывание менее для него прилично.
Я потребую, чтобы корпус принца Конде присоединился к нашему; но покамест молчите об этом. Курьеры у меня отправлены в Берлин, Вену и Лондон. Приказано держать наготове 60 тысяч человек. В замену им, по первому приказу, произведу двойной набор, так чтобы не произошло ни малейшего расстройства и было чем поколотить зложелателей. Это называется "говорить", не правда ли? Что скажете? Теперь Журдан разбит, Моро также. Дай Бог, чтобы так продолжалось.
Слушайте, козел отпущения: общее замешательство в Европе много делает помехи и нашей переписке. Вы беспрестанно пишете мне бессмыслицу, а я молчу, чтоб вам не противоречить; но в один прекрасный день намою вам голову, как скоро придет охота и сыщется время.
5 сентября 1796, в 8 часов утра. Говорю и повторяю, что по моим правилам отнюдь не следовало покидать армию. "Царствовать или умереть", вот наш клич. Эти слова надо бы с самого начала выгравировать на нашем щите. Теперь уже слишком поздно.
Дело не в пышных выражениях, и нечего с ними носиться. Дело в том, чтобы "заставить говорить о себе". Следовало одинаково относиться к удаче и невзгоде. Зачем ехать в Россию? Зачем и в русскую армию, коль скоро не умеешь действовать по-геройски, разделять все опасности и заслуживать уважение армии? Там скорее себя выдашь, нежели в другом месте.
Все это для вас одних: читайте и молчите. Не нужно вовсе дуться, особливо у нас. Зачем давать мне отчет? Убеждают действия, а не писания. Это пахнет оправданием.
Сыновья их, привлекательные по внешности, либо ничтожны, либо очень не значительны. Это все только обороты речи, а они не годятся никуда. Благодаря им, повсюду одна неудача.
Поглядите: вся Франция хочет короля; но хотят ли их, говорят ли о них. Между тем, если не будет государя прирождённого, возникнут бесконечные партии, пока, наконец, явится опять государь по праву, следовательно будет государь, но... это страшная задача! О, Боже мой! Зачем надо мечтать вслух? Лучше молчать. Остальное, может быть, вызовется на свет нуждою.
Служить им, однако следует, сколько можешь: это требуется долгом и настойчивостью. Отмалчиваться! Смотрите, чтоб не прошла о нем такая молва. Я этого не понимаю, и если молчу, то разве для того, чтоб сильнее нанести удар, потому что с природы мы шумливы и не любим вовсе отмалчиваться.
Если он (здесь герцог д’Артуа) не будет поблизости от Франции, как ему вступить в нее? По-видимому, этим господам хочется, чтобы им прямо в рот летели жаворонки, совсем жареные. Дай Бог, чтобы все это не оказалось просто плутнею, о чем зложелатели уже и разносят слухи. Ну, с этим, мой друг, далеко не уйдешь.
В настоящую минуту всякому нужны запасы. У них они были огромные; а что они из них сделали? Они жили величаво, широко и все успели съесть, а от деятельности их одна болтушка. На первых порах у них было 8 миллионов; я одна доставила им слишком полтора миллиона рублей, на первый год.
Последнее письмо Екатерины II-й к барону Гримму
20-го октября 1796 г.
Вчера и третьего дня получила я ваши письма с Колычевым и Яковлевым. Не имею времени отвечать на них, потому что пришли еще письма из Англии и Персии, весьма удовлетворительные, но не менее требующие занятий.
Прусский король (Фридрих Вильгельм II) вооружается. Что вы об этом думаете? Против кого? Против меня. В угоду кому? Цареубийцам, друзьям своим, на которых ему нельзя положиться ни в чем. Надо согласиться, что они роняют, странным образом, честь и славу этого государя, подавая ему столь коварные советы.
У чести и славы одна дорога. Идти по ней, - осмелилась я предложить ему; но его отводят в сторону и влекут в лабиринт, унижая его силу. Он окажется покорнейшим слугою наглых злодеев, которые, в сущности, замышляют погубить его. Если, этими вооружениями, думают отвлечь меня и остановить поход моих войск, под предводительством фельдмаршала Суворова, то очень ошибаются: потому что я все-таки останусь обеспеченной со всех возможных сторон, без исключения.
Вот вам довольно, чтобы дать знать, что я получила ваши письма. Прощайте, будьте здоровы. Я сказала вам, что подвернулось под перо. Хорошо, чтобы вы знали мой образ мыслей и, как я смотрю на дела.
Письмо это писано Екатериною за 16 дней до ее кончины.