Остросюжетный роман по реальной жизни женщины-майора.
Остальные главы в подборке.
Последовавшая неделя была для меня эмоционально напряженной. Я давила на адвоката министра в попытке заставить его сделать невозможное: достать прямые доказательства передачи взяток между свекровью, майором–юристом и судьёй, но эти стервы, похоже, продумали преступление до мелочей. Кроме косвенных улик, уже имевшихся у нас на руках, других найти мы не могли. Заносчивый самовлюбленный адвокат почти слетал с катушек благоразумия и обвинял в грядущем проигрыше всех, кроме себя и обстоятельств. Чиновник, пользуясь моей безвыходностью, настаивал на публичной огласке, которая, по мнению юриста, могла нам очень подсобить, вот только подставлять майора мне не хотелось.
– Слушание уже послезавтра, – напомнил мне за ужином министр, будто сама я могла об этом забыть.
– Я в курсе, – тяжело вздохнула я, раздраженная мыслями о том, что мы не раздобыли подтверждений сговора.
– Ты либо проиграешь дело, либо расскажешь прессе, как всё было, и победишь своих врагов. Последний шанс, Принцесса, – спокойно говорил он, уминая ужин.
– А где гарантия того, что суд прислушается к журналистам?
– Мой адвокат – эксперт в таких делах, и я на него полагаюсь.
– Твой адвокат – эксперт по шоу. Вместо того, чтобы подстраховаться за все эти месяцы, он надеялся только лишь на сделки с заключёнными.
– Он тебе с самого начала услуги репортёров предлагал! И я согласен с ним – это по–прежнему выход.
– Я не согласна! А ты преследуешь корыстную цель по устранению майора, как соперника, зная, что тот потеряет доверие клиентов, если страна услышит о грешке его мамаши.
– Не понимаю, почему тебя это волнует. Он бросил тебя в тюрьме...
– Я уже это слышала, министр, – перебила я его, – и не только слышала, но и лично пережила. Это моя беда и боль, и я простила за неё супруга. Кроме того он вытащил меня оттуда, когда узнал о бесчинствах директора колонии.
– Только прежде он подождал, когда умрёт твое дитя. Ваше дитя.
– Каждый имеет право на ошибку, – стала я злиться, задетая его словами о ребёнке за живое. – Муж много раз меня спасал и защищал.
– Да–да, мне помнится история с полковником..., – намекнул чиновник на мою ложь, на которую он, якобы, великодушно закрыл глаза, хотя это и шло вразрез с его моралью.
– Я говорила тебе, что все небезгрешны!
– В беседе со мной эта фраза звучит как упрёк. К чему ты клонишь, Принцесса? Какие пороки ты углядела во мне? – поднял он на меня глаза, оторвавшись от ужина, и мне стало страшно, словно его внезапный взгляд словил меня на том, что я прознала о картинах.
– Я просто утверждаю то, что каждый человек имеет тайны за душой. В твои я не лезу и не выспрашиваю их.
– А ты спроси и я отвечу, а то выходит, что майор – герой, а я нечестный гражданин, скрывающий злодеяния от твоих прекрасных глаз.
– Мне не о чем спрашивать, – ответила я взгляд и продолжила есть.
– Раз не о чем, то и не надо обижать меня нелепыми упрёками! И не вводи супруга в ранг святого!
– А ты не подумал, что я сейчас переживаю за слушание, и мне не до того, чтоб беспокоиться о вашей с мужем незримой борьбе и о твоей обидчивой натуре?
– Борьбе за что?
– За первенство.
– Принцесса, я намного выше, умнее и порядочней майора. Не ставь нас на одну черту! Не оскорбляй меня! Мне не за что бороться с ним. Он просто мной презрен, – покраснел от гнева чиновник, и я решила завершить ненужный разговор, вот только было поздно, ибо настроение его тем вечером было уже испорчено.
Министр не покинул меня, как он обычно поступал из обиды. Нет, он остался на ночь, и в постели был ужасно груб, войдя в меня воинственно и резко.
– Ты делаешь мне больно! – упёрлась я руками в напирающие сверху бёдра чиновника.
– Мне тоже очень неприятно, когда ты превозносишь его, – своим телом прижал он меня крепче к постели.
– Ты что, с ума сошёл – обсуждать супруга во время секса и причинять мне боль? – пыталась я выбраться из–под него.
Схватив меня за кисти руки, чиновник скрестил их на моей груди и, приподнявшись, продолжил грубые движения тазом.
– Всё так, как ты того хотела, Принцесса: ты говорила, что не терпишь мужские обиды; просила не уходить, когда мне что–то не нраву, и я остался. Так что тебе не нравится? Разберёмся на равных! Ты ранишь мне душу, а я беру твоё тело, как пожелаю.
– Ты сам–то себя слышишь? – закричала я, не в силах вырваться из его власти. – Ты совершаешь насилие! Мне больно! Какое тут равенство?
В этот момент министр замер, точно внутренний бес отступил, и он отпустил мои руки. Медленно выйдя из меня, он свалился на спину рядом:
– Боже, прости, я не хотел! – прикрыл он локтем глаза.
– Убирайся отсюда!
– Принцесса, я не знаю, что на меня нашло! Я сорвался!
– Пошел вон из моей спальни! – ударила я рукой по его тяжело дышавшей груди.
Министр сполз с кровати на колени и стал целовать мои бедра.
– Прости, прости, прости! Какой же я дурак! – раскаивался он и, кажется, что это было искренне, да только поздно.
– Я не желаю тебя видеть.
– Этого никогда, никогда больше не повторится! – умолял он всё ещё стоя на коленях, у сидевшей на краю постели меня.
– Уходи, – спокойным голосом сказала я.
– Ну, неужели ты не можешь просто забыть про этот неприятный эпизод?
– У тебя приступы гнева, министр, неконтролируемые, и я начинаю бояться их. Прошу, покинь эту квартиру!
– Своего мужа ты бы не прогнала, так ведь? – вновь в одночасье разозлился он.
– Майор не стал бы делать то, что только что пытался ты!
– Он тебя бил! Ты, видимо, забыла.
– Я помню всё. Если ты, правда, не хочешь ранить меня ещё сильней, то попрощаемся на этот вечер.
Разъярённый и взвинченный своим же прегрешением, он схватил одежду и, выйдя в гостиную, стал одеваться второпях. Я не вышла к нему и, обернувшись в одеяло, уткнулась в подушку лицом. Горечь – вот то, что я ощущала. Горечь с глубокой печалью.
Чиновник покинул квартиру, в порыве злости хлопнув дверью, и меня прорвало на дикий стон души и на скупую, равнодушную к нему, слезу.
Наутро я как обычно собралась в академию и, попрощавшись со своими милыми питомцами, покинула квартиру. Выйдя на улицу, я испытала шок. У подъезда толпились люди с камерами и микрофонами – журналисты, как я поняла спустя пару минут, когда они окружили меня, толкаясь и отшвыривая друг друга подальше.
«Это правда, что Вас засудила свекровь? Она дала взятку судье? Майор–юрист спала с Вашим мужем? Он знал о сговоре свекрови? Майор прикрывал свою мать? Как Вы живёте с этим? Почему не развелись с офицером? Каково быть любовницей министра?» – вопросы сыпались со всех сторон, а я, ужасно напугавшись, пыталась зайти обратно в подъезд.
Меня тянули за руки, протягивали микрофон, кричали что–то вслед. С трудом, сама не зная как, я забежала в дом. Пережившая сильный испуг от неожиданного нападения прессы, я схватилась за перила лестницы и, наклонившись вперёд, порывисто задышала. Ритм сердца был настолько ускорен, что я слышала его биение в груди. «Господи, Боже! Господи!», – пыталась я успокоиться. В голове мелькали тысячи мыслей: что скажет майор? Как это повлияет на слушание? Откуда пошла утечка? Неужто, за этим стоит адвокат? Чуть усмирив взлетевший пульс, я поднялась в свою квартиру и плюхнулась на пол под дверью. Лесси и девочка–доберман рванули ко мне из гостиной, и в знак поддержки стали тереться головой о мои плечи.
«Всё хорошо, мои малышки. Всё хорошо!», – холодная от ледяного пота, твердила я самой себе и им. Встав на дрожащие от стресса ноги, я добралась до телефона. Майору звонить мне было страшно, и я набрала номер министра.
– Здесь под окном... у подъезда... здесь... их целый рой..., – заикалась я, не совладев с волнением.
– Что случилось, Принцесса? – испуганно спросил чиновник.
– Журналисты узнали о сговоре майора–юриста, судьи и свекрови. Они караулят меня у выхода из дома, – собравшись с мыслями, объяснила я.
– Не бойся! Я сейчас приеду! – бросил он трубку, и я зажмурила глаза, а после бросилась к окну. Внизу по–прежнему кишела пресса, всё больше привлекая взоры прохожих и вызывая любопытство у соседей.
Через двадцать минута машина министра подъехала к подъезду. Он вышел из неё, и тут же был захвачен в плен роем назойливых «ос». Я приоткрыла окно, чтобы слышать происходящее внизу.
«Я вызвал полицию! Убирайтесь отсюда! Пошли все прочь!», – громко твердил министр, не отвечая на вопросы журналистов, которые смешались в какофонию из выкриков и бормотанья.
«Скажите, а пострадавшая – жена майора и Ваша любовница? У вас любовный треугольник? Что Вы скажете на то, что её подставила свекровь?», – громче всех задала свои вопросы одна из репортёров.
«Боже, – схватилась я за голову, – только огласки нашей с чиновником связи мне не хватало! Я же всё ещё замужем! Теперь я публично объявлена гулящей, а мой муж – рогоносцем. В «шоколаде» только чиновник: влиятельный мужчина с юной любовницей».
– Проясним раз и навсегда! Она – моя женщина, которая находится в процессе затянувшегося развода. Никаких пошлых намеков в её адрес я не потерплю! – по–мужски защитил меня министр, и мне стало чуть спокойнее за собственную честь.
– Как давно вы вместе? – ослепил его вспышкой репортёр жёлтой прессы.
– Мы сошлись, когда она уже была свободна от супруга.
– Выходит, она бросила мужа, мать которого упекла её в тюрьму?
– С супругом она рассталась давно! Причины разлада мне неизвестны.
– А почему они ещё женаты?
– У майора спросите, а нас оставьте в покое! Полиция в пути! Расходитесь! – агрессивно прокладывая путь к подъезду, закончил чиновник своё интервью.
Через пару секунд к дому подошло несколько полицейских нарядов, и журналисты вместе с зеваками тотчас рассосались. Я выдохнула, и бросилась к двери.
– Любимая, – крепко обнял меня спаситель.
– Я так испугалась! Всё это было столь неожиданно, – прижалась я к его груди и разрыдалась.
– Ну, что ты, что ты! Я здесь, и всё хорошо. Они разбежались кто–куда.
– Спасибо, что защитил меня, отвечая на их гадкие вопросы!
– Я сказал чистую правду: никто не посмеет тебя оскорблять, пока я рядом!
– Теперь твоя дочка узнает о нашей связи из газет!
– Как ты верно заметила, мне давно пора было открыть ей правду. Не волнуйся! Она девочка умная, и всё поймёт.
– Хорошо, – сквозь всхлипы ответила я и ещё крепче прижалась к груди министра. Обида за вчерашний вечер затмилась пережитым стрессом и чувством благодарности за то, что поддержал. Конечно, в глубине души я ясно понимала, что чиновник ловко обратил произошедшее в свою выгоду, и доказал мне, что может быть героем не худшим, чем майор. Однако это было мне неважно!
«Давай–ка мятного чая тебе заварю! Побудешь дома, успокоишься и отдохнёшь!», – предложил он и повёл меня на кухню.
В ушах по–прежнему стоял гул голосов, оглушивший меня на улице, а перед глазами мелькали наглые и въедливые лица репортёров. Я всё ещё не отошла от их касаний, окружения, кольца, в которое меня взяли. Я не на шутку перенервничала, лейтенант, но самым страшным представлялось мне последствие их действий. Я понимала, что майор будет взбешен, узнав, что честь его семьи теперь подорвана. Несмотря на защиту министра, моя репутация, как женщины меж двух влиятельных мужчин, не меньше находилась под угрозой. Все эти мысли холодили кровь. Я уселась на кухне, поджав под себя замёрзшие ноги, а чиновник накрыл мне плечи лёгким пледом. Я молча попивала чай и грела руки об чашку. Ни о каких занятиях я уже думать не могла.
– Послушай, Принцесса, мне надо встретиться с адвокатом и разузнать причину случившегося.
– Ты тоже думаешь, что это он открыл всю правду прессе?
– А кто ещё? Он чересчур амбициозен и эмоционален. Предчувствуя проигрыш, он сыграл последней картой, ослушавшись нас.
– И как теперь быть?
– Успокоиться. Всё, что не делается – к лучшему! Скорей всего, благодаря его спонтанной выходке, ты выиграешь разбирательство в суде.
– Но майор...
– Подумай о себе. Того, что случилось уже не изменишь.
Министр встал из–за стола и поцелуем покровителя коснулся моих грустных губ.
– Отдыхай! Я отругаю адвоката и вернусь.
– Я не хочу видеть его в зале суда.
– Не будь ребёнком! Дело надо завершить твоей победой, а после ты забудешь этот ад и адвоката вместе с ним.
– Я поеду в центр кинологии и расскажу всю правду супругу. Не хочу, чтоб он узнал всё из газет.
– Мне поехать с тобой? Твой муж неадекватен и может сорваться на тебя.
– Не стоит. Я справлюсь сама.
– Как скажешь, Принцесса, но будь осторожна, – покинул квартиру чиновник.
Я просидела на кухне до самого обеда. Глядела вдаль на пасмурное небо и сбросившие всю листву деревья. Серый невзрачный день и настроение было таким же мрачным.
Приехав в центр кинологии я набрала побольше воздуха в грудь и поднялась по лестнице, на сложный разговор с майором.
В приёмной сидела Отвёртка, взглянувшая на меня победным взглядом, и я поняла, что муж уже всё знает.
– Он у себя? – качнула я головой в сторону закрытой двери майорского кабинета.
– Закрылся там со своим адвокатом и с нетерпеньем ждёт тебя, – злорадно улыбнулась она.
Легонько постучав, я приоткрыла дверь к супругу и тихо вошла.
Он вскочил с кожаного кресла и подошёл ко мне со свёрнутой в трубку газетой в руке. Было сложно не догадаться, что в ней уже успели напечатать сплетню дня.
– Что это такое? – тряс он скандальным выпуском у моих глаз, готовый взорваться вулканом. Я опустила голова, сглотнув слюну волнения и страха. – Я тебя спрашиваю, что это?
От жуткого переживания я не могла найти слова и просто стояла в углу кабинета, понурив голову.
– Что это, я спросил? – ударил меня муж газетой по плечу.
– Я не знаю. Сговор просочился в прессу и наши отношения с министром вместе с ним.
– Плевать мне на вашу связь! Почему в срочном выпуске имя моей матери? – кричал он, давя на меня своим тоном и напирающим телом.
– Это мой адвокат. Мы проигрывали дело, и он решил...
– Он решил? – не дослушав моих оправданий, возмутился майор. – Почему у вас решает юрист, а не ты? Я же ни раз предупреждал, что имя мамы не должно светиться в прессе! Не для того ли ты наняла судебного журналиста, предоставив ему эксклюзив на весь материал? Я, итак, рисковал, позволив тебе обвинить её в сговоре в зале суда, но это не должно было выйти за его двери!
– Да, это так, но что мне делать, если юрист ослушался меня? Прости, майор, пожалуйста, прости.
– Сядь за стол! – приказал мне муж, но я замешкалась.
– Сядь за стол я сказал, сейчас же! – снова стукнул он меня газетой по плечу и, испугавшись я исполнила его волю. Руки, ноги и челюсть дрожали. Я посмотрела на адвоката, – того самого, который должен был вести моё дело. Он глядел на меня недовольным и осуждающим взглядом зрелого мужчины, который бы такого не допустил:
– Ваш юрист известен в нашем мире, как скандальный человек, ни чем не брезгующий ради победы.
Не зная, что ответить я опустила голову.
Майор уселся в кресло напротив.
– Что вы предлагаете? – виновато спросила я адвоката.
– Уже поздно что–либо предпринимать. Мы обсудили Ваше слушание с майором, и единственным выходом успокоить прессу и не допустить лишних сплетен и наговоров, будет собрать пресс–конференцию после суда и спокойно объявить итоги разбирательства, какими бы они не были.
– И что мне сказать про свекровь репортёрам?
– Я повторю: «каким бы не был итог суда» – что суд решит, то и скажете!
– Скорее всего мы не сможем доказать причастность матери мужа к делу, как и участие майора–юриста с судьёй. Предположу, что накажут только Пехотинца, обозначив ревность и месть за мотив подброса наркотиков.
Адвокат с майором переглянулись друг с другом серьёзными взглядами.
Я понимала, что такой результат был выгоден мужу, и что после суда я должна была официально заявить, что свекровь была не при чём. Иначе мне было не видать должности руководителя по развитию бренда, да и отношения с майором были бы вконец испорчены.
– Вердикт ещё не вынесен. У вас есть несколько косвенных доказательств, которые в своей совокупности могут быть рассмотрены судом, как веские: денежные переводы, совершенные непосредственно перед тем, как Вас осудили, и признание Пехотинца, которое завтра он просто обязан повторить в суде. Кроме того майор–юрист и судья уже получили срок за схожие преступления, а это не мало значит.
– Но не моя свекровь! На её причастность указывает лишь единично переведенная майору–юристу сумма денег, а это мало что доказывает.
– Моя мать уже мертва! – взбесился майор. – Что за одержимость мстить той, которой нет на этом свете?
Я снова промолчала, не желая раздражать супруга ещё больше.
– Не стоит отчаиваться раньше времени, – смягчил обстановку адвокат.
– Мне очень больно и обидно, что те, кто засадил меня в тюрьму, выйдут сухими из воды. Я бы хотела им мести любым возможным способом, но я не причастна к сплетням в газете.
– На пресс–конференции после суда должны присутствовать Вы со своим журналистом, я с майором и министров юрист, который должен будет принести официальные извинения за этот шум. Если сие не случится, я подам на него в суд за клевету на моего клиента и его семью, – сказал адвокат.
– Чем Вы докажете, что мой адвокат стоит за оглаской? – поинтересовалась я, ничего не имея против такого развития событий.
– У меня есть свои связи в среде журналистов. Поверьте, мне донесут на того, кто стоит за утечкой информации, и если это Ваш юрист, то он заплатит за содеянное.
Я понятливо кивнула в ответ.
«Теперь иди работать, раз приехала! Нам надо обсудить кое–какие детали наедине с адвокатом», – грозным тоном скомандовал муж, и я ушла.
Весь оставшийся день моё настроение было отвратительным, пока не позвонил судебный журналист.
– Простите, я Вам сама должна была набрать и извиниться за утечку информации.
– Меня она не тревожит, ведь только я буду присутствовать завтра на слушание, и только я ходил к обвиняемым вместе с Вами. Эксклюзив по–прежнему за мной.
– Тогда зачем Вы звоните?
– Я пришёл к выводу, что Ваш адвокат не учёл главную слабость судьи, – её дочь.
– Я не стану вмешивать в дело больную женщину.
– Я просто подумал, что всё имущество судьи приказано конфисковать, а деньги на благотворительном счету быстро закончатся, тем более, что те средства, которые переводились на него в качестве взяток, будут изъяты. Предложите ей сделку завтра перед слушанием: если сознается в том, что приняла деньги от майора–юриста, её накажут за взяточничество и неправосудной вердикт, вынесенный вам. Помимо добавленного срока, ей выпишут штраф, который Вы получите в компенсацию за моральный ущерб. Пообещайте ей письменно, что внесёте эти деньги в фонд на лечение её дочери и схожих больных. Думаю, ради своего ребенка, она пойдёт на сделку с Вами.
– А это мысль! Я непременно воспользуюсь Вашим советом!
– Удачи! – положил он трубку, а я вдохновилась шансом на хоть какое–то признание.
И вот настало утро следующего дня – дня судебного процесса по моему вопросу. Я обвиняла свекровь, майора–юриста, судью и Пехотинца в преступном сговоре, который был осуществлён путем подброса мне наркотиков, шантажа и взяточничества.
Не доверяя больше адвокату, я одна подъехала к суду раньше времени и попросила прокурора о встрече с судьёй, которую, как и других обвиняемых доставили в здание утром. Свидание с ней мне разрешили в присутствие охраны.
– Послушай, девочка, я же уже сказала, что не пойду на сделку! Мне не в чем признаваться. Все деньги, поступавшие в благотворительный фонд, были добровольными вложениями граждан страны.
– Вы лжете и прекрасно знаете об этом! Тем не менее, я хочу предложить Вам договор о том, что в обмен на Ваше чистосердечное признание, переведу часть компенсации, полученной от Вас в Ваш фонд. Подумайте сами, Вы больше не богаты, и Вы не в состоянии оплачивать лечение для дочери. Но это могу сделать я. Денег, что я внесу хватит на больший срок, чем тех, что имеются на нём сейчас.
– За признание в том, чего я не делала?
– Вы вынесли ложный вердикт.
– Я нарушила презумпцию невиновности, и только в этом перед тобой грешна, – настаивала судья отчётливым и громким тоном.
– Это не правда!
– Увидимся на слушание, – поставила она точку в нашей беседе.
– Подумайте о дочери! Вам может нечего терять, а у неё от Вашего решения зависит жизнь, – вышла я из комнаты свиданий, очень надеясь, что судья всё–таки одумается.
В зале суда присутствовали все знакомые мне лица: в свидетелях – Отвёртка и пара наркоманов – её дружков с той злополучной вечеринки, а на скамье подсудимых – судья и майор–юрист. Не хватало Пехотинца, которого, видимо, должны были доставить позже. Напротив меня сидел майор со своим адвокатом, а рядом со мной – министр, решивший надавить на суд собственноличным присутствием. Неподалеку расположился журналист, готовый записать всё то, что будет сказано на слушание. Мой адвокат явился под самый «занавесь», как, собственно, и в прошлый раз. Подмигнув мне, он сел справа и достал свою папку.
«И что, даже прощения не попросите за свою выходку с журналистами?» – прямо спросила я его. Юрист взглянул на чиновника и промолвил что–то невнятное, похожее на «извините».
В зал вошла прокурор и судья, который объявил слушание открытым. Первой, конечно, вызвали меня, и я повторила в сотый раз, как было дело: вечеринка, подброс кокаина, полиция, суд, обвинение, тюрьма. По окончанию этой недолгой исповеди, мой адвокат озвучил обвинение, и прозвучали имена всех тех, кто сотворил со мной намеренное зло: свекровь, майор–юрист, судья и бывший сокурсник.
«Пригласите в зал слушания Пехотинца», – отдал приказ жрец правосудия.
– Только бы он повторил всё то, что написал, – взмолился мой адвокат, но в ответ получил мою ехидную ухмылку:
– Вы только и надеетесь на счастливый случай и авось! По этой причине у нас и нет прямых доказательств!
– Оставьте пессимизм! Это всего лишь первый акт!
– Как Вы вообще в адвокаты подались! По Вам театр плачет! – подколола я юриста, наблюдая, как к судье подошёл какой–то сержант и, склонившись, нашептал ему что–то на ухо.
«Почему я узнаю об этом только сейчас?» – возмутился судья, но вестник виновато пожал плечами и протянул ему какой–то документ.
Жрец правосудия поднялся с кресла и трагично объявил: «Мне только что пришло известие из места заключения, так называемого Пехотинца. Парень скончался этим утром от удушья. Самоубийство – по версии, осмотревших его медэкпертов».
«Что? – шепнула я сама себе, ужаленная болью в самое сердце. – Как же так? Мой бедный, глупый друг».
«Вот это поворот не в лучшую сторону! – злобно промолвил адвокат. – Чёртов наркоман! Не мог дождаться завершения суда и вешаться потом! Хорошо, что признание успели с него получить!».
Печаль и жалость, а ещё отчаянье в преддверие проигрыша давили мне на грудь тяжёлой каменной глыбой. Я просто закрыла руками лицо и, приобнятая министром, уныло вздохнула.
Судья включил аудио запись признания Пехотинца и, молча прослушав её, закрыл навсегда досье с историей короткой жизни моего несчастного горе–любовника.
После Отвёртки и её дружков, не сказавших суду ничего нового, на допрос вызвали майора–юриста, которая, как и предполагалась, отрицала своё причастие к сговору.
– Вы не принимали взяток от покойной матери майора? – задал вопрос мой набриолиненный адвокат.
– Нет, – с одолжением ответила стерва, отказавшаяся от государственного адвоката, демонстрируя этим свою невиновность и уверенность в собственной правоте и силе.
– А та сумма, что была переведена ею на Ваш счёт? Как Вы объясните это?
– Моя давняя знакомая, мама майора, желала пожертвовать деньги в благотворительный фонд судьи, и я ей помогла.
– Но почему на чёрный, нелегальный, счёт?
– Да потому что сумма пожертвования была очень крупной. Переведи она её на обычный счёт, мне бы в налоговой отчитываться пришлось, а с чего мне платить процент государству, если деньги были дарственные.
– Ваш чёрный счёт, как и благотворительный фонд был предназначен для отмывая взяток. Это факт, установленный судом, и за это Вам назначен срок. Так чем Вы докажите, что именно этот перевод не являлся подкупом.
– А чем ты докажешь, что являлся? – самоуверенно взглянула змея на юриста, а он недовольно качнул головой.
– Почему мать майора не перевела пожертвование напрямую судье?
– Ну, лично с судьёй она знакома не была, поэтому меня и попросила стать посредником.
– Посредником сговора против моей клиентки!
– Посредником перевода благотворительных денег.
– Как удивительно, что эта финансовая операция произошла накануне суда над обвинителем, как и в делах других жертв вашего взяточничества.
– За другие дела, молодой человек, я отвечу, отбывая наказание в колонии, но к этому делу я не причастна, и отвечать за него не намерена. Если у Вас нет весомых улик против меня, а только теории, принятые за уши, то давайте не будем тратить время судьи.
Мой адвокат махнул рукой, пожевывая несуществующую жвачку и этим жестом завершил допрос.
Очередь подошла к судье. Моё сердце заколотило в груди в призрачной надежде получить признание.
– Вы принимали взятку от майора–юриста, за которую должны были вынести неправосудный вердикт? – спросил её мой адвокат, заметно нервничая, что опрашиваемых больше не осталось и выдавить правду ни из кого не удалось.
– Странно, что ты меня об этом спрашиваешь, а не утверждаешь, как факт. Именно это и сделала твоя клиентка перед судом.
– Что именно? – напрягся юрист и взглянул в мою сторону.
– Обвинитель назначила мне встречу прямо перед слушанием, зная, что, это время особенно волнительно для подсудимых, и многие легко поддаются давлению. Она пыталась вытянуть из моих уст признание в том, в чём я неповинна, используя мою больную дочь как метод шантажа. Она обещала отдать компенсацию, назначенную судом в благотворительный фонд, если я признаюсь в заговоре против неё. Прекрасно понимая, что я не выйду на свободу в ближайшие годы, девчонка пыталась купить моё ложное признание за эти деньги.
– Это ложь! – возмутилась я, взмокнув от её способности перевернуть всё кверху дном.
– Ваша честь, охранник - свидетель моим словам!
«Обвинитель и правда встречалась с заключенной и предлагала сделку: помощь дочери в обмен на признание. Шантаж то был или нет, мне сложно судить!», – сказал мужчина своё слово, позволенное ему жрецом правосудия.
Мой адвокат уже не скрывал своих эмоций и, упёршись руками в бока, нервозно ходил по залу суда.
– Так что у тебя за вопросы ко мне? – подозвала его довольная собой судья.
– Вы отказываетесь сознаваться во взяточничестве?
– В данном судебном вопросе, да. Взятка не имела места быть. Мать майора перевела мне деньги на благотворительность.
Юрист резко хлопнул себя по бёдрам и суд объявил перерыв.
– Какая же Вы дура, – набросился он на меня молниеносно, – кроме того, что у нас нет прямых доказательств их вины, так теперь ещё и мы виноваты в давлении на заключённых!
– Ты пыл поуйми! – встрял в разговор министр. – Не смей так разговаривать с моей Принцессой!
– Ваша Принцесса сейчас поставила жирнейшую точку на своей победе! Браво! – точно индюк подался он шеей вперёд, а после схватился за волосы и сел на стул.
– Пойду, поговорю с прокурором. Может получиться убедить суд в нашей правоте, - сказал чиновник.
– Хорошо! – положила я ладонь ему на грудь, благословляя на беседу.
– Я не хотел! – подошёл ко мне судебный журналист. – Я не думал, что судья переиграет Ваши слова! Но в разгромной статье я напишу о его хитрости и коварстве.
– Вашей вины в этом нет, – ответила я и не сдержавшись заплакала.
Внезапно мой взгляд притянул, сидевший напротив майор. Он задумчиво откинулся на спинку стула и скрестил сильные руки на спокойной груди. В его взгляде я прочитала жалость. Глубокую и искреннюю жалость ко мне. «Что смотришь? – вредничала я, ни говоря ни слова вслух, – фамилия твоей семьи осталась незапачканной. Стерва–мамаша, засадившая меня и убившая нашего сына теперь может покоиться с миром. И ты сможешь уснуть спокойно. Скоро я дам тебе развод! Только не смей жалеть меня!», – разозлилась я от собственных мыслей и сжала в руке стеклянный стакан, который выскользнул из кулака и разлетелся на осколки у моих ступней.
«Я попрошу убрать!», – появился из–за спины министр и спас меня от нервного срыва, вызванного треском стекла.
– Что сказала прокурор?
Чиновник печально поджал губы:
– Всё справедливо. У нас нет прямых доказательств. Я ничего не смог поделать.
– Справедливо? – презренно отвернулась я от него, и обратилась к адвокату: – Что–то не видно, чтобы журналисты, «напавшие» на меня вчера и написавшие какую–то муть в жёлтой прессы, особо помогли!
– А пугаться не надо было! Надо было на вопросы отвечать и обвинять публично всех врагов!
Не в силах спорить, я опустила голову, глядя на осколки, которые валялись на полу, как и мои разбитые мечты о мести. Через 10 минут судья объявил продолжение слушания, да только оно больше смахивало на завершение. Прокурор поднялась со стула и подытожила всё сказанное на сегодняшнем суде. Как мы и думали, улики посчитали косвенными. Майор–юрист была права, и суд не признал чистосердечное признание Пехотинца за достоверное. Мотивом подброса мне наркотиков в карман пальто была названа его зависимость и, вызванная ей, эмоциональная нестабильность. Он бы получил 15 лет в колонии общего режима, учитывая смягчающие обстоятельства, да только отпустил себя на волю раньше времени. Судья была обвинена в нарушенной презумпции невиновности, за что обязывалась выплатить мне штраф. Свекровь и майор–юрист остались и вовсе не при чём.
«Если прокурору, адвокатам и свидетелям больше нечего добавить, то суд готов огласить окончательный вердикт и привести его к незамедлительному исполнению», – официально объявил судья.
«Мой клиент желает сказать пару слов», – внезапно промолвил майорский адвокат. Неторопливой, тяжелой походкой муж подошел к прокурору и передал какие–то бумаги в её руки, после чего обратился к судье трудным свинцовым тоном:
«Перед скоропостижной смертью моя мать оставила записку в своём секретере. Эта записка предназначалась мне. В ней мама признаётся в ненависти к невестке и описывает в точных деталях как сговорилась с судьёй через майора–юриста о том, чтобы упечь мою жену в тюрьму. Она указывает сумму и число, когда перевела большие деньги на счёт майора–юриста, которая в свою очередь обязывалась передать взятку судье. Позвольте зачитаю по памяти отрывок из записки: «Сынок, всё это я рассказываю тебе для того, чтобы однажды, когда ты поймешь, что за змею ты пригрел на груди, а меня уже не будет рядом, ты улыбнулся, поняв, что мама любила и защищала тебя, как могла. К тому моменту ты и сам возненавидишь свою сельскую девицу и, я надеюсь, насладишься каждой деталью моей заблаговременной мести ей. Жаль, что она не сдохла в колонии, но я надеюсь, что ты вскоре протрезвеешь от любви и бросишь эту шафку сам». Эту записку я обнаружен после смерти своей мамы, когда освобождал фамильный особняк перед продажей».
Зал замер, когда майор закончил свою речь, и я застыла, как и все, не веря в то, что происходит.
«Мой клиент попросил меня заказать экспертизу на подлинность подчерка его матери. И вы, уважаемые прокурор и судья, держите в руках её результат и оригинал самой записки. Думаю, что этой улики более, чем достаточного для вынесения справедливого вердикта и обращения косвенных доказательств в прямые», – пояснил адвокат супруга.
– Почему Вы только сейчас отдали документ в руки правосудия? – обратился судья к майору.
– Я человек в чинах, со статусом, владелец собственного бизнеса. Вы сами понимаете, как сильно пострадает честь моей семьи после этого слушания.
– Так что же изменилось? Почему Вы всё–таки обнародовали компромат?
– Я мог бы солгать, сказав, что сделал это из чувства справедливости, но правда в том, что я люблю свою жену и не желаю видеть её слёзы. Однажды наш достопочтенный министр спросил меня, что бы я предпочел, выбирая между супругой и собственным делом. Так вот, я ответил ему только что, раскрыв козырную карту.
«Суд удаляется на пересмотр дела в связи с новыми данными. Мы должны перепроверить информацию и сверить цифры с датами в счетах подсудимых и записке матери майора», – объявил судья.
В зале стояла тишина, а по моей щеке текла слеза. Слеза благодарности и любви к супругу, вернувшегося на скамью свидетелей. Я смотрела на него, глядящего в пол, убившего репутацию матери ради меня, испытывавшего стыд за её злодеяние. Я смотрела на мужчину, поступившего по–мужски, и гордилась им.
«Как ты мог так поступить со мной, майор? – выкрикнула стерва–юрист, – я же тебе помогла избавиться от старого полковника, а ты предал меня и память своей матери!».
Муж не ответил ни слова в ответ.
Вернулись представители суда и огласили приговор:
«В связи со смертью двух из обвиняемых, уголовное дело против них прекращено. Майор–юрист – организатор и посредник преступного сговора, лишается всех званий и приговаривается к 12 годам, поверх уже установленного срока, в исправительной колонии строгого режима за получение взятки, организацию передачи взяток и фальсификацию доказательств. Судья – взяточник и злоупотребитель должностными полномочиями лишается всех званий и приговаривается к 14 годам свыше уже установленных в исправительной колонии строгого режима, за получение взятки и вынесение заведомо неправосудного приговора при отсутствии доказательств. Обе осужденные обязуются выплатить штраф пострадавшей в качестве моральной компенсации. Приговор вступает в силу незамедлительно и обжалованию не подлежит!», – ударил он молотком по подставке и меня охватили эмоции, настолько сильные, что стало тяжело дышать.
«Я выиграл, выиграл суд! Напишите об этом в своей статье!», – вскочил со стула, возбужденный адвокат министра, и весело захохотал, подняв длинные руки к небесам.
«Поздравляю!», – сухо произнёс чиновник, занятый ревностью и злобой на майора. А муж, мой муж покинул зал суда. Нам всем ещё предстояло встретиться на пресс–конференции, но сейчас каждому хотелось побыть наедине с самим собой. Наверное, лишним будет описывать, какой счастливой я была, вновь обретя спокойствие измученной души. Напоследок, я задержалась у ворот, за которыми к отправке в колонии готовили майора–юриста и судью.
– Будь проклята, сучка министерская, – выкрикнула мне стерва–юрист, ведомая к тюремному фургону.
– Ты ошибаешься, змея, я – супруга своего майора и больше никто! – гордо ответила я, наблюдая, как старую занозу заперли в транспорте.
С другой стороны площадки к машине вели осужденную судью.
«Позвольте обмолвиться парой слов с потерпевшей», – обратилась она к сопровождающему сержанту, и он кивнул головой. Судья подошла к решетке, разделявший нас.
– Я знаю, что ты потеряла ребенка из–за нашего... нашего…
– Сговора.
Она взглянула на меня жалобным и повинным взглядом, в котором не осталось ничего от прежней мерзлоты и бравады.
– Я не вправе просить тебя о чём–то, но, если сможешь, навещай хоть иногда мою больную дочь. У неё кроме меня нет никого, и всё, что я делала, было ради неё. Без поддержки она умрёт от рака.
– Печально, что Вы не думали об этом, когда сажали за деньги не в чем не повинных людей! Однако я живу по совести, и часть из тех денег, что я получу в компенсацию, переведу в благотворительный фонд.
– Ты, правда, это сделаешь? Несмотря на то, что мы сотворили с тобой? – с надеждой посмотрела мне в глаза судья.
– Я слушаю веление сердца, оно приказывает мне оставаться человеком. А, знаете, как говорят в военной среде: «Приказано? Исполнить!», – я отошла от ворот, продолжив путь домой свободной от обид и мести, оставив позади воспоминания о том плохом, через что мне пришлось пройти.
Дорогие читатели,
вот и подошла к концу вторая часть истории "Приказано исполнить". Но это ещё не финал!
Впереди вас ждёт последняя, кульминационная часть под названием "Приказано исполнить: Под прицелом". Публикация продолжится со следующей недели в привычном ритме: по 1–2 главы в неделю на этой же платформе.
В заключающей цикл книге главной героине предстоит борьба за женское счастье, центр кинологии и звание майора. Ей придётся не только преодалевать препядствия на пути к цели, но и сражаться с опасными врагами. Вы узнаете ответы на все вопросы и откроете секреты, которые до сих пор были скрыты в тени.
И, конечно, узнаете, почему бывшая начальница пришла на исповедь к лейтенанту...
***
Цикл книг "Начальница-майор":
Остальные главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 2)" (третья книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 1)" (вторая книга из цикла)
Все главы - "Личный секретарь" (первая книга из цикла)
Спасибо за внимание к роману!
Галеб (страничка ВКонтакте и интервью с автором)