Захар Петрович был мужик крепкий. Дело не в годах, а в том, что сам по себе – скала. В деревне его уважали не столько за характер, сколько за хозяйство. А хозяйство у него было завидное: пасека на два десятка ульев, амбары с зерном под завязку, да и сам дом с приусадебным участком – не хуже барского. В общем, жили не тужили. Но вот беда – после того, как дочка Маша замуж ушла в город, остались у Захара Петровича только сын Петя и жена его, Марфа.
Однажды вечером, после ужина, сидели они за столом. Марфа и спрашивает:
– Захар, а что ты решил, как наследство-то делить будем? Тебе ж не один год, а сыновья теперь вон, внуков растят, подмога им бы не помешала. Может, Машеньке кусочек дачки-то отрежем?
Петрович только молча хмыкнул. Он был человек не из тех, кто решает дела в суете. Взял табачную трубку, подул, да и выдал:
– Наследство… делить. Жить еще буду, да и не горит мне ничего.
Марфа, чувствуя, что разговор уходит в другую сторону, решила зайти хитрее:
– Так ведь время-то идет, стареем. Вон у Петьки второй малыш на подходе, а у Маши ипотека…
На выходные приехали сын с невесткой, все уж к ужину было подведено. Маша с зятем подъехали, и разговор пошел. Каждый со своей стороны крутит тему. Петя намекает на амбары, мол, "земли бы мне, пап, вот развернулся бы…", а Маша тихонько вставляет, что дом бы родительский поддерживать не мешало бы, она, мол, в городе жизнь коротает, но в деревню-то душа рвется…
Захар Петрович только кивает по сторонам, будто им всем уже завещание в руках подержать хочется.
И хоть разговоры продолжались, на сердце ему муторно стало. На следующее утро, как только солнце взошло, отправился он к председателю, старому своему другу, и говорит:
– Вот, думаю я, Василий, завещание свое переписать. Чтоб все справедливо да по совести было.
Василий, мужчина бывалый, знает, что такое дела семейные, как на камень ногу поставить. Он себе на бумажке пометил, да и спросил:
– А тебе бы как, Захар? Кому что отписать планируешь?
Захар начал рассказывать. Хотел, чтобы пасека Маше осталась – та же их медом угощает, и чтобы Петру дом с хозяйством перешел. Сидел, доволен, что все так решил.
Но как только вернулся домой, Марфа уж вся перед домом шастает. Не успел он с крыльца спуститься, а она как закричит:
– Ты что, старый, на себя решил, кого чем обделить? Ты ж мне не сказал ни слова! Это ж, выходит, и я с голыми руками остаюсь?
Захар руками развел, а Марфа тут как тут, и сыновья оба к вечеру подтянулись. Стали совещаться: что за мысль у него – завещание без их ведома?
– Да завещание это, – говорит Захар, – дело мое. Захочу – перепишу.
И так слово за слово, крики по всей улице раздались. Соседка Тоня на крыльцо вышла, оторопела – слышит, что дело не на шутку.
На следующее утро собрались все в сельсовете: кто с претензиями, кто с интересом. Все хотели узнать, как это у Захара «по справедливости» завещание выглядит. И так, и сяк бумаги сверяют, да все ни к чему.
Тут председатель Василий и говорит:
– Так вот, народ, дела житейские такие. Захар и вправду переписать может, хоть каждый год. Делать дело не хитрое, вот только смотреть, чтоб всей правды своей не растеряли.
С тех пор и поговаривают в деревне, что завещание – дело не вечное, а как дописка. Чуть что не так – завсегда переписать можно. Только смотрят на Захара с опаской – чтобы случайно не остаться в очередной редакции за бортом.
Сидят они все в сельсовете, переглядываются. Захар упрямо сдвинул брови, но внутри-то понимает — завещание это не просто бумага, а повод, чтоб семью проверить. Глаза у всех горят, как у голодных кошек: сын Петя краем глаза поглядывает на дом, амбары ему уже не важны; Маша на пасеку глаз положила, хотя в деревне и гостить не любит — но выгодно же, когда свое хозяйство в руках, не чужое!
И тут подала голос Марфа, жена Захара, которая до поры тихо сидела, всё как-то по углам пряталась. Поднялась, вздохнула тяжело и заявила:
– А ты, Захар, что, думаешь, ты один тут такой хитрец? Пока ты тут завещания сочиняешь, я вот себе на всякий случай ещё одно на тебя приберегла. Завещание-то, знаешь, не только твое дело…
Все переглянулись, смех по рядам прошелся. А Марфа посмотрела на зятя, Петькину жену, потом к Маше повернулась, но та только глазами моргнула.
– Так ты чего это? – отозвался Захар, голос у него задрожал, хоть виду и не подал.
– А что? – Марфа хитро прищурилась. – Живешь с человеком, а кто знает, что на уме. Думаю, а что, если этот твой план – просто так, чтоб проверить всех нас? Раз уж мы о справедливости да о завещании тут судим. Ну так и я себе решила «на чёрный день» тоже завещание составить, чтобы все по-честному!
Сын Петя, невестка, и зять – каждый друг на друга глядят, будто у всех козыри по рукавам припрятаны. Сразу разговор оживился: не завещание теперь обсуждают, а кто как себя покажет, что кому отойдет, если вдруг да поменяется что-то. Захар почувствовал, как в груди обида закопошилась. «Так, значит, – думает, – завещание мое и правда как повод всем для наживы, а не для семьи».
Вдруг, посреди этой неразберихи, поднимается председатель Василий, а у него на лице то ли усмешка, то ли грусть.
– Знаете, – говорит он, – тут завещание, там завещание. Все понаписали. Вот у меня к вам вопрос есть: а кто у вас руки за спину сложит, когда вам плохо станет? Кто в деревне воду носить будет, когда сил не станет, и кому стул ваш да табурет свой передать можно будет? Кто за это станет? Или завещание всё сделает?
Марфа отвернулась, губы поджала. Захар Петрович скривился, видимо, ответ уже понял – всё, что до этого тихо было, наружу вылезло. Только сын Петя вскочил и закричал:
– Да всё бы ты, батя, на себя тянул! А нас-то за что теперь попрекать? Это ж мы, тебе помочь стараемся, только ты нам никому не веришь! Завещание ты – переписать… А нам-то с ним что делать потом, если и без нас всё по-своему делишь?
Захар тяжело вздохнул, все в зале замолчали. Никто не готовился к такому повороту, думали, разговор простой. Но тут вдруг, как заиграло всё – и не столько из-за завещания, сколько из-за правды, скрытой за словами.
Что дальше было – непонятно. Ушел Захар в сердцах, двери хлопнули. С тех пор и пошли по деревне пересуды: кто-то говорит, что помирились потом Захар с Петром, кто-то уверяет, что Захар переписал завещание еще раз, но на кого — не сказал никому. А в деревне уж обмолвились: «Словно проклятье на этом завещании – только дело начинается, а все вокруг друг на друга как волки смотрят…».
Теперь и гадают: сумел ли Захар исправить в себе ту обиду, так ли ему семья дорога была, что всё решил бы оставить, или до конца так и ушел, не поверив никому.
Не забывайте подписаться на канал, поставить лайк и написать свое мнение в комментариях. Будет еще много интересных баек!