Русские ум и душа, как известно, особого рода.
Сообразительней нас не бывало, пожалуй, народа.
Видно, поэтому мы без особых усилий
Много земель и народов объединили,
Даже и к войнам порою не прибегая,
Души людей своей чуткой душой постигая.
Только вот с логикой, тоже известно, «напряг»!
Где в ней большая потребность, нам нужен варяг:
И государство толково организовать,
И производство с науками развивать.
В сфере любой нам не нравятся правила строгие,
А ведь умения не расцветают без логики!
Русский я сам, но обязан признаться здесь честно я:
Умственность наша по типу скорее «древесная».
Ведь не какие-то там супостаты повинны,
Что в наших песнях – берёзы, дубы да рябины,
Тополи, клёны и прочие дерева,
Коими наша душа неизменно жива.
Тем отличаемся мы от «животной» британской души.
В общем-то, обе по-своему «хороши»,
Только ведь звери обязаны многим уму,
А вот растениям логика ни к чему!
Ну, и подвижность не та у растений, зато
Уж приспособлены, как из животных никто!
Там отношения главное, а не дела;
Правда такая и в нашей душе процвела;
С нею процесс нам важнее, чем результат,
И оттого результат у нас простоват.
Умники есть и у нас, гениальностью «наглые»,
Но относительно меньше намного, чем в Англии.
Много талантов у нас, только чаще – евреи;
Русским-то стать не мешало бы в этом бодрее!
Ревность к познанию надо повысить свою,
Чтоб не проигрывать прочим в житейском бою.
Да и свобода с порядком у русских не дружат,
Часто они подавленью взаимному служат.
«Вольность» находим свою не в почтении к праву,
А чтоб другой не препятствовал нашему «ндраву»!
Пренебрежение наше к законам скандальное –
Это ещё и наследие феодальное:
Мы же ведь в Средние духом сложились века,
И не особенно изменились пока.
А в той среде не законы важны регулярные,
Но отношения «блата» партикулярные:
Приспособляться к сеньору нормальный обязан вассал,
А на законы «бумажные» он бы, простите, н..сал.
Русским, к тому же, влиянье замшелой Византии
Долго внушало: наука не обязательна!
Веке в XVI-м призван Максим нами Грек,
Но оказалось, он чуждый для нас человек.
Есть подозрение, что философии курсами
Плохо влиял он на князя-изменника Курбского;
Слишком, к тому же, бывал он логично речист,
Да нестяжательной совестью слишком уж чист.
Всё это как-то для наших умов подозрительно,
По нашей правде житейской неубедительно.
Надо быть проще: служи, а при случае тырь!
Если не хочешь, придётся уйти в монастырь.
Ну а потом мы всё это проанализируем,
И после смерти тебя же канонизируем,
Чтобы плодились такие же чудаки:
Жить за их счёт хитрованцам бывает с руки!
Многие так создавались у русских святыни,
Схема такая работает и поныне.
Из-за того мы вошли в философию плохо,
Начали поздно, не быстро и издалёка:
От академии Киево-Могилянской
На Украине, тогда ещё полупанской.
И поначалу в российской культуре родной
Стало всё двигаться из-за неё лишь одной.
Вышел оттуда и Полоцкий Симеон,
Наш просветитель, царям объяснявший закон;
И Ломоносов позднее там тоже учился,
Иначе он бы, наверное, не получился.
А ещё раньше никонианский раскол
Киевской церкви обычай в Москву перевёл,
И малороссы в российской культуре в те веки
Были примером, как в Римской империи греки.
Из академии той же явился через года
Первый славянский философ, Григорий Сковорода.
И до него, по имперскому зову Петра,
Ехали к нам философии профессора,
Только они повторяли чужие зады,
Русские там не слышны ещё были лады.
Сковорода же решил стать всеобщим славянским Сократом.
Как и Сократ, был аскетом он в жизни, познанья фанатом.
Лет этак десять учил студиозусов «розуму» в Харькове,
Но уж по-своему слишком – начальники злились и харкали.
Дальше же «старчиком» всюду бродил он без обязательства,
А заодно проповедовал христианское нестяжательство.
Чтобы прожить, подаяние Сковорода принимал.
«Мир, – говорил о себе он, – ловил меня, но не поймал».
Новой на равенство моды Сковорода не терпел,
«Умностей новых, что кроме Христовых», и знать не хотел.
Счастлив же каждый, учил он, коль занят ты сродным трудом,
Всё остальное неважно или приходит потом.
В этих суждениях был он, по сути, обычный романтик,
Но и добавил славянских своеобразных семантик.
Дивно сложилось воззренье в его голове,
Что хоть природа одна, но по сути их вроде бы две,
Будто бы два есть источника связных, но разных структур:
Видимой тварной, и божьей нетварной натур.
Обе в единстве сливаются пантеистическом,
Что отразилось в значении символическом
Библии всех «небылиц», непонятных рассудку:
Лишь через них можно мир постигать не на шутку!
Раньше, чем Ясперс, он взялся за «шифр бытия»,
Но не признал бы за тем самобытности я, –
Сильно оккультной разит от сего мифологией!
То же у русских коллег обнаружим в итоге мы:
То же к рассудку кичливое недоверие,
Те же у них и оккультные суеверия,
Тоже романтики, – сразу отмечу сейчас,
Не поминать чтоб об этом потом каждый раз.
А удвоенье мира рождает у них антиномии –
Вещи и русским, хоть Канта не любят, знакомые;
Но не у них только вижу такие вериги я –
Мир удвояет, известно, любая религия.
XII.2. Созревание русской мысли
Где крепостник торжествующий налицо,
Там философия – пятое колесо!
Только нашествие армии Наполеона
Вызвало мыслей броженье у русского трона,
Что-то в Москве погорелой подвинулось внутренне,
И появилось в ней «Общество любомудрия».
Это Владимир Одоевский, Галич и Кошелёв,
И Киреевский Иван, Веневитинов,Мельгунов.
Их посещали Погодин, Титов, Хомяков,
Да и другие «архивные юноши» (Пушкина слово)
Там побывали, исследуя, что для нас ново.
Те любомудры – поэты ещё и романтики.
Вместо науки вязали красивые бантики,
Не отличали учёных порой от врунов,
Не привечали «французских говорунов».
Больше за «тождеством» Шеллинга мысль их пошла,
И не случайно, конечно, такою была:
Всем, кого духом с Востоком связала судьба,
Любится тождество и непонятна борьба.
Жили душой они в обществе феодальном,
И в поведении не замечались скандальном.
Были умны, и начитаны, и речисты,
Но им не очень-то нравились декабристы;
И после восстания тех на Сенатской
Решили более не собираться,
Иначе власть уж наверное забодает!..
Следом – прославленный Пушкиным Пётр Чаадаев.
Хоть с декабристами в связях он состоял,
Но на Сенатской с оружием не стоял;
Шеллинга тоже любил, и душой не склонялся на зло;
Да вот с начальством гусару не повезло.
Он разошёлся во взглядах с царём Александром,
И лишь тогда повернулся к науке фасадом,
А в результате, тем паче, к царизму спиной,
Ибо взыскала душа его правды иной.
Именно он был тот Чацкий по Грибоедову,
Коему долюшку гений предсказывал бедову.
Пьесу ту будто судьба диктовала сама,
«Чацкому» нашему горе пришло от ума:
Он ведь призваньем, по Пушкину, был Периклес!
Долго стонал он, что душат в России прогресс,
Письма об этом кому-то в тиши сочинял,
Жил себе мирно при этом и горя не знал,
Но вот одно в «Телескопе» случайно опубликовал.
Страшно душой возмутился тут царь Николай,
В обществе русском взвинтился неслыханный лай,
И сумасшедшим ославили Чаадаева,
Если б не это, совсем разорвали б тогда его!
Вспомним, что так же, по пьесе, ославлен был Чацкий...
Но Чаадаев и здесь не хотел отмолчаться.
Он за Россию готов был пролить свою кровь,
Но говорил: всё же к истине выше любовь!
Как философия дальше страдала в российской среде,
Этого наша наука не знала, пожалуй, нигде.
При Николае репрессии были особо неистовы:
Кафедры в вузах закрыли, глумились над специалистами,
Гнали философов светских едва ли не веником,
Знать и учить разрешали одним лишь священникам.
Чтоб описать здесь всю цепь негативных последствий,
Надо писать специально историю бедствий;
И в результате сложилось прежалкое нечто,
Так что не знаешь, какое тут имя привлечь-то.
–––––
От Чаадаева спорят у нас о призвании
Нашей страны, о её преобразовании,
Иль сохранении нашей культуры наследия,
Чтоб не постигли Россию беда и трагедия.
Но тут, увы, философствуют не специалисты,
А дилетанты – писатели да публицисты.
Был соответственно этому результат,
Но на безрыбье добыче любой уже рад.
Вновь Киреевский Иван, а за ним Алексей Хомяков,
Встали стеной на охрану наследья веков,
Были предания древности русской им милы;
Это назвали течение славянофилы.
Раньше оно появилось у ляхов и чехов,
Но и в России достигло немалых успехов.
Костя Аксаков в кафтане ходил, сапоги дёгтем смазывал,
Взгляды его отразились в стихах у Бориса Алмазова:
«По причинам органическим
Мы совсем не снабжены
Здравым смыслом юридическим,
Сим исчадьем сатаны.
Широки натуры русские,
Нашей правды идеал
Не влезает в формы узкие
Юридических начал».
Но коль законы неправы, так правы, наверное, нравы,
Что позволяют чинить самовольно расправы?..
Славянофилы у нас были истовые поборники
Цельности всякой, единства, любви и соборности;
Но православию звали служить беззаветно,
От остальных христиан отделяясь предметно.
А вот анализ в мышлении – это, мол, вредно.
Всякий предмет по себе измеряйте, как милый–немилый,
Знанье такое – источник де жизненной силы...
Но ведь отсюда, коль это не вовсе бессмыслица,
Следует прямо гонение инакомыслия!
Да и Сократ со Спинозой перевернутся в гробу,
Слыша такую предвзятостью похвальбу.
Раньше писал так Одоевский, в «Русских ночах»,
Разум ругая, и этот призыв не зачах.
И от него же – идея гниения Запада,
Славянофилов находим по этому запаху
(дело простое: «животное» испражняется,
Ну а «растениям» кажется – разлагается);
И от него ж прославление всякого синкретизма…
Вроде тут всё есть, чтоб радовать душу царизма,
Но для царизма любое мышление – клизма!
И не любили славянофилов чиновники,
Будто они тоже бунтов народных виновники.
Славянофилы по духу пока всё ещё феодалы.
Да и Белинский в начале, и Гоголь, от жизни усталый,
В этот впадали историко-умственный сон.
Но пробудился «неистовый Виссарион»,
И вот решил, что в мышленьи развить нам пора
Западный дух, занесённый десницей Петра.
Дело его унаследовал доблестный Герцен,
Муж Александр, победитель и мыслью, и сердцем.
Где ни ступил он – оставил внушительный след
Цепью воздействий, влияний своих и побед.
Раньше, чем Маркс, к диалектике трезвой пришёл,
И в революциях первоисток ей нашёл.
Социализм он связал и крестьянскую общину,
Сделав поправку к ученью марксизма неточному.
Маркс поначалу поправке такой удивился,
А поразмыслив, в её правоте убедился.
Но понимание практики Герцену всё же не далось;
В этом, пожалуй, повинна России отсталость.
С той же отсталостью он до конца воевал,
За рубежом славный «Колокол» издавал,
Жаля царизм, словно овод, за всякий изъян,
И добиваясь раскрепощенья крестьян.
С Герценом вместе поэт Огарёв и историк Грановский
Смело срывали феодализма обноски,
И романист наш великий Тургенев Иван
Затхлый развеивал средневековья туман.
Тут же сражались Введенский, Кавелин, Чичерин, –
Это кратчайший течения данного перечень.
Близки к ним были и русские демократы, –
Революционными их называли когда-то;
Ну а Тургенев Иван их прозвал нигилистами,
Ибо действительно были в стремленьях неистовы,
Думали: старого общества разрушение
Есть основное во всяком прогрессе решение,
Бить по всему без пощады они призывали:
Что упадёт, мол, само виновато в провале!
Тут сам Белинский, и Писарев, и Чернышевский –
Звёздный набор из писательской братии невской.
Все они мыслью за Гегелем шли или дальше,
Освободиться пытаясь от «тождества» фальши.
К этому их поначалу Бакунин повёл,
Сам же, уехав, потом к анархизму пришёл.
А Чернышевский не только был рыцарь без страха –
Он развивал философию Фейербаха;
В свете её, за прекрасное он признавал
Жизни людской торжествующий идеал.
Был в оппозиции Фёдор к нему Достоевский –
Тоже ведь звёздный писатель, и тоже ведь невский.
Тоже сначала хотел революции, после сник:
Стал после каторги славянофил он и почвенник.
Страстный игрок, в остальном по традициям жил,
С Победоносцевым он задушевно дружил,
Вместе стремясь подморозить навеки Россию;
Правда, тогда оказалось им то не по силе.
Видел призвание русских не в знаньи-умении,
А в бесконечном всехристианском терпении.
Мы де народ-богоносец, болеем за всех,
Именно это приносит России успех;
Эта де наша предельная всечеловечность
Миру дарует единство на целую вечность!
Сам же мечтал Византию у турок оттяпать,
И ненавидел почти что смертельно поляков,
А «неарийцев»-евреев честил ядовито «жидами»,
Дабы они человечности нашей не ждали.
Он же считал, что на свете нет счастия более –
Жить не по разуму, а «по своей вздорной воле»;
Социализм де искусственен, он нас ведёт не туда,
Значит, не сбыться ему на земле никогда…
Тут он, как часто бывало, грядущего не угадал:
Социализм победил, хотя ждал его после провал.
Противоречия в мыслях, считал он, явленье нормальное,
Ведь не по логике жизнь протекает реальная;
То есть, не надо умом эту жизнь понимать,
Надо с дерьмом её в душу свою принимать!
Веровать надо, не следуя логике строго,
Что позволяется всё, если нет у нас бога!
А ничего, что тот бог всем прощает грехи,
Так что порой и бандиты пред ним неплохи?..
И наказуют преступников люди – не бог:
Он бы «по благости» это и сделать не смог.
Мира гармония, де, ни к чему не нужна,
Если слеза у ребёнка прольётся одна!
Что без гармонии хлещут и слёзы, и кровь,
Не беспокоит моральных таких докторов.
Он же, пускаясь в душевное самокопание,
Раньше там низость нащупал, чем Ницше в Германии.
Ленин за это его называл «архискверный»,
Но был для Ницше мыслитель он самый примерный.
Общее есть между ними и кроме таланта даров:
Был Достоевский, как Ницше, душой нездоров.
Верно себя называл нигилистом сам Ницше,
Хоть к Достоевскому, не к Чернышевскому ближе.
То же подходит для самого Достоевского,
Ведь не стеснялся он вызова разуму дерзкого.
Пусть он иную, чем Ницше, лелеял мечту –
Ставил, как Ницше, над Логосом красоту.
Был Достоевский, конечно, великий талант,
Только вот небо не этакий держит Атлант!
Но обыватель за ним волочится с восторгом,
Радуясь глупостей модных российским истокам.
Тоже великий писатель с душой непростой –
Наш знаменитейший Лев Николаич Толстой.
Тут отдаёт ещё больше замшелым Китаем.
Льва идеал – безответный Платон Каратаев,
Что, как растение в поле, стихийно живёт,
И в запустении мозга неслышно умрёт.
А в дневнике Лев писал, что сознание – худшее,
Что получаем мы все при рождения случае.
В жизни мышление, мол, характерно бессилием,
Злу мы не смеем противиться правым насилием.
Тут Лев религию подпер могучим плечом,
Только от церкви он был всё равно отлучён.
Взором художника мощного много проблем он увидел,
Но, как Руссо, все прогрессы возненавидел.
В критике ценного много найдём у него,
Но к исправленью Толстой не нашёл ничего.
Продолжение следует.
Этот рифмованный систематический курс публикуется на Дзен повторно с некоторыми доработками. Все его части в текущей редакции можно найти на канале автора.
Кому интересно категориальное мышление, ставьте лайки, комментируйте и подписывайтесь. Щедрые – шлите донаты (ссылка «Поддержать»).