В прошлой статье, сопоставляя произведения Пушкина и Мериме, я сравнила балладу «Ивко» с пушкинским «Вурдалаком».
Но вот что показалось мне очень интересным: в «Песнях западных славян» «вурдалачья» тема ещё появится лишь единожды – в балладе «Марко Якубович» (у Мериме героя баллады зовут Константином), где всё будет очень серьёзно. Кто-то из моих комментаторов уже заметил, что это произведение и пугает, и интригует («в конце так и непонятно, выжил сын Марка и Зои или нет»), кто-то вспомнил строки из «Онегина»: «Тайну прелесть находила и в самом ужасе она»… Всё это, конечно, есть у Пушкина. Но можно заметить и другое.
Мериме не только помещает в свою книгу очерки «О сглазе» и «О вампиризме» - он и о сглазе, и о вампирах рассказывает в своих балладах.
И мы читаем рассказ («Песню Иакинфа Маглановича») о Максиме и Зое. Начнётся он с воспевания героев («О Максим Дубан, о Зоя, дочь Елавича! Да воздаст вам богородица за вашу любовь! Да возрадуетесь вы на небесах!»), а потом узнаем мы, сколь трагичной была эта любовь: взгляд Максима смертельно ранил Зою, потому что «в каждом его глазу было по два зрачка!» (в примечаниях он пояснит, что это «вернейший признак дурного глаза»), а после её смерти он, хоть и выколол себе глаза, и ушёл в монастырь, но «недолго прожил в обители, ибо скоро пришлось разрыть могилу прекрасной Зои, чтобы рядом с ней положить тело Максима». А дальше будет помещена дарящая хоть какую-то надежду баллада «Дурной глаз», где мать поёт колыбельную ребёнку, которого сглазил «проклятый чужеземец»: «Ласковыми словами сглазил он бедного мальчика. День за днём чахнет мое дитя». Но мать верит в чудо: «Мужайся, дитя, мужайся, твой дядя уехал в Старый Град; оттуда он привезет землицы с могилы святого», «А двоюродный брат мой, епископ, дал мне святую ладанку; я её повешу тебе на шею, чтобы ты скорей поправился».
А подробно рассказав о вампиризме («В Иллирии, в Польше, в Венгрии, в Турции и в некоторых частях Германии вам бросили бы упрек в безверии и безнравственности, если бы вы стали публично отрицать существование вампиров»), Мериме посвятит рассказам о вампирах пять баллад, где рассмотрит этот вопрос, что называется, со всех сторон: и как выглядит вампир-покойник («Вампир»), и как умеют убитые вампиры мстить («Кара-Али, вампир»). Он расскажет и о различных колдовских ухищрениях («Любовник в бутылке»), и о гибели несчастной красавицы, ставшей женой вампира: «О подруги, помогите мне! Душит меня бей Мойна! Матушка, матушка, помоги мне! Прокусил он мне жилу на шее и сосёт мою кровь!» («Прекрасная Софья»). Читать такое, действительно, жутко…
У Пушкина тема сглаза не затрагивается вообще, а вампиризму посвящён лишь, как я уже сказала, «Марко Якубович» (ну нельзя же «Вурдалака» всерьёз принимать!). И вот тут - для меня, во всяком случае, - ещё вопрос: а почему именно эта баллада?
Может быть, я ошибаюсь, но думаю, что главное для Пушкина – надежда на лучшее. Давайте посмотрим. Что меняет Пушкин, исходя из оригинала? Изменения имён героев, по-моему, не очень важны. Вероятнее всего, Марко и Зоя лучше ложились в ритм, чем Константин и Мильяда.
Исчезла религиозная подоплёка суеверия. Мериме пишет о похоронах пришельца: «Положил он [Константин] его на лошадь и отвёз на кладбище, не подумав о том, что телу иноверца-грека не годится лежать в земле, освящённой по латинскому обряду», - да ещё и примечание делает: «Православный, похороненный на католическом кладбище, становится вампиром, и наоборот». То есть получается, что герой сам виноват в своей беде… У Пушкина ничего этого нет, он просто пишет, что «глубокую вырыли могилу и с молитвой мертвеца схоронили».
Далее идёт практически совпадающее описание болезни ребёнка, оговорим лишь, что вместо в общем-то безэмоционального сообщения «заболел у Константина ребенок» мы прочтём у Пушкина какое-то очень тёплое и сочувственное «стал худеть сыночек у Марка». А дальше появится новый персонаж.
У Мериме это «отшельник, который жил по соседству». Пушкин употребляет малопонятное сейчас слово «калуёр». Словарь языка Пушкина пояснит кратко: «По-сербски — монах». В других словарях найдём более подробное описание: это просторечное произношение слова «калогер» (не могу не выписать объяснение его этимологии: «ново греч. kalogeros, от kalos, хороший, и geron, старик»), «обозначающего «название, с которым в древних греческих монастырях младшие обращались к старшим, более почётным лицам из монашествующих». То есть перед нами не просто сосед-отшельник, а особо почитаемый монах.
Затем идёт очень похожее повествование: отшельник (или калуёр) объясняет болезнь ребёнка укусом вампира, потом идёт описание покойника, увиденного в разрытой могиле, и его бегства. Но есть и важные дополнения, внесённые Пушкиным: отшельник у Мериме «положил в мешок свои книги, пошёл на кладбище и велел разрыть могилу», у Пушкина о книгах нет ни слова, его калуёр, очевидно, полагается на силы молитвы, которая и без книг ему известна. И это предположение подтвердится и в дальнейшем.
Снова сравниваем. «Взял отшельник из ямы земли, смешанной с кровью, и натер ею тело ребенка. То же самое сделали Константин и Мильяда», - пишет Мериме. А вот пушкинское:
Калуёр могильною землёю
Ребёнка больного всего вытер,
И весь день творил над ним молитвы.
А дальше – практически одинаковое описание трёх явлений вампира: в виде великана, который сидит «ноги под себя поджавши, потолка головою касаясь», затем просто рослого человека (снова сходное - «ростом он был, как бравый рекрут», и «был он ростом, как цесарский рекрут») и карлика (Пушкин точно переведёт «мог бы он верхом сидеть на крысе»). Но общее всякий раз – попытка зачаровать взглядом, которую пресекает монах:
Но старик, молитвенник раскрывши,
Запалил кипарисную ветку,
И подул дым на великана.
И затрясся вурдалак проклятый,
В двери бросился и бежать пустился,
Будто волк, охотником гонимый.
И одинаковы финалы баллады: «и он исчез навсегда» у Мериме и «и с тех пор уж он не возвращался» у Пушкина.
А теперь давайте посмотрим ещё раз на баллады и ответим на поставленный вопрос, почему именно это предание переложил Пушкин.
Во всех «вампирных» балладах Мериме (не считая рассказа о трусливом Ивко) происходит трагедия. Убита женихом-вампиром прекрасная Софья, погубил демон красавицу Каву, расправился с соперником Кара-Али. Нет никакой надежды на лучшее. А здесь?
Попробуем ответить на вопрос моей читательницы, выжил ли ребёнок Марка и Зои. Я думаю, что выжил. Выжил благодаря помощи калуёра.
Пушкин не оставляет своих героев наедине с трагедией. Я когда-то уже писала об удивительном свете, пронизывающем всё творчество поэта. «Да здравствует солнце, да скроется тьма!» - пишет он.
И этот свет, эта надежда на лучшее есть, как мне кажется, и в рассказе о Марко Якубовиче. И, возможно, именно поэтому Пушкин выбрал из сборника Мериме только балладу о спасении ребёнка?
К «Песням западных славян» почти нет иллюстраций. Поэтому просто использую найденные в интернете подходящие изображения
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Навигатор по всему каналу здесь
«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь