Я помню только розовое утро, которое расходилось какими-то кругами по стеклу, поблёскивая в его многочисленных царапинах, когда я открыл глаза и снова стал непосредственным участником этой реальности. Я лежал на боку на койке, глядя в окно, похоже, всё в той же палате, откуда мы вчера выписались.
Я чувствовал, что никто в палате не спал, хотя было очень тихо. Я продолжал лежать неподвижно на боку и смотреть в искрящееся розовое окно. Я слышал, что кто-то что-то шептал, но не хотел тревожить свет, вливавшийся в окно, и продолжал неподвижно лежать, словно будто и не просыпался совсем.
Немногим позднее застучали вёдрами в коридоре уборщицы. А в палату зашла Надежда. Я знал, что это она, даже не оглядываясь. Она пришла на свой очередной обход.
Потом в розовом свете тёплого утра появилась пытливая физиономия Ильи, который хотел, по всей видимости, разведать, заглянув мне в лицо, очнулся я или нет.
Он увидел мои открытые глаза, и его лицо неподдельно расплылось и отвисло разинутой улыбкой.
— Так он не спит, – сказал радостно Илья.
— Вот так, да? А мы здесь, понимаешь, лежим тише воды, ниже травы, –сказал, судя по голосу, Адриано.
— Писатель, – произнесла мягко Надежда.— Писатель. Вы слышите меня? –спросила она, подойдя поближе.
А я всё так же лежал и не оглядывался.
Я совсем не знал, что сказать, что ответить на этот простой вопрос. Что-то вышло из меня, и я попросту не знал. Мне казалось, что я вообще потерял или голос, или способность говорить. Не помнил, как вообще произносится слово. С чего начинается этот процесс говорения и как его продолжать.
— Писатель, если вы меня слышите, повернитесь ко мне, – сказала Надежда.
И я повернулся к ней, и в тот момент ощутил на себе множество самых разных взглядов.
— Значит, слышите. Почему не отвечали? – произнесла Надежда.
— Забыл, как говорить, – вырвалось из меня внезапно.
— Забыли, как говорить? А разве такое бывает? А сейчас, что? Припоминаете? – спросила Надежда.— Покажите мне свои пальцы, – добавила она.
Я вытащил руки из-под одеяла и понял, что пальцы были забинтованы.
Я снова был в этой синей госпитальной одёже. И в этой связи был весьма озадачен тем, когда я успел переодеться. Я ничего не помнил с того самого момента, как вышел из машины.
— Говорят, вы нашли его, – сказала Надежда.
— Сам не знаю, как это вышло, – ответил я.
Она проверила пальцы и сказала:
— Пустяки, всё заживёт, – а потом светила фонариком в глаза и проверяла, смогу ли я коснуться пальцем руки своего собственного носа.
Наконец, закончив со мной, она сказала:
— Я хотела вас предупредить, писатель. Тот следователь снова здесь, и, похоже, по вашу душу. — Многих уже пытал своими вопросами с подвохом, –добавила она.
— Спасибо, что предупредили, – поблагодарил я.
— Не за что. Мы за вас здесь все переживали. Вчера вы были вообще, как от земли оторванный. Будто тело ваше только оставалось, а вас и вовсе не было. Все перепугались, – сказала Надежда.
— Я, честно говоря, ничего не помню, – ответил ей я.
— Необходимо полагать, – произнесла она.— Вы молодец, – она поднялась, поправив свой медицинский халат, и в этот самый момент в палату втекла тень чёрного человека, и через мгновение сам этот человек материализовался прямо перед моей койкой, совсем близко к Надежде, отчего она дёрнулась и выбежала из палаты.
— Ну, куда же вы, барышня? – сказал он ей вслед с искусственной улыбкой.
— Ну, здравствуй, писатель. Как дела? – спросил он меня.
— Ну, знаете. С переменным эффектом, – ответил я.
— А я, собственно, к вам, – сказал чёрный человек.— До меня дошла информация, что вы снова отправлялись в зону боевых действий, только вчера выписавшись из госпиталя. Мне вот интересно, что вы там делали вообще?–добавил он.
— Ну, вообще-то он Воробья нашёл, – сказал Илья.
— А я вас не спрашивал, – ответил чёрный человек.— А откуда товарищ писатель знал, где находится Воробьёв?– спросил он.
— Так он сон видел, – ответил за меня Илья.
— Опять по новой. Узнаю вас, ребята, – захохотал чёрный человек.— Разъезжает по фронту, понимаешь, занимается, непонятно чем. Секту тут устроил в госпитале. А вы его здесь все покрываете, – он обвел взглядом палату.— Ну, так что, писатель? – чёрный человек присел возле моей койки.
— Что?– спросил я.
— Пойдём, поговорим, – сказал тихо этот странный человек и, увидев мою реакцию, встал и пошёл на выход.
Я поднялся, обул тапки и вышел за ним.
— Давай отойдём, – сказал чёрный человек, направив меня к окну в коридоре.
— Я вынужден всё разузнать. Это моя работа. Но я хотел сказать тебе о другом. Помнишь, я забрал одну пару тех носков на экспертизу?– тихо проговорил он.— Так вот. Никакой экспертизы не было. Я взял их для своего сына. У него была очень сложная операция, положительный исход которой изначально был под вопросом…– добавил он, глядя в окно и слегка постукивая пальцем по стеклу.
— Ты всё-таки был прав, писатель. Они действительно волшебные. Я одел их на него, и операция прошла успешно, – раскрасневшись, сказал прежде бледный чёрный человек.
— Я рад, что и вы, наконец, поверили, – сказал я.
— Поверил, – ответил он.— Как не поверить, когда висело всё на ниточке, точнее, на волоске, – добавил он.— Ты вот что, писатель, я знаю, что ты говоришь правду, вот только чудеса всегда под запретом. Точнее, официально их не существует, – развел руками чёрный человек.
— Ну, вы же верите теперь?– спросил я.
— Верю. Но оформить это всё надо как-то иначе. А то мы с тобой загремим в одну палату совершенно иного заведения, – ответил он.
— Здесь весь госпиталь — верующие, – сказал я.
— Да, но я веду расследование и не могу уверовать официально, – он усмехнулся.— Как всё-таки ты нашёл его? – посмотрел он на меня.— Неужели, правда, сон?
— Да. Сон, – ответил я.
— Спасибо тебе, – сказал чёрный человек и протянул руку.
Я пожал её, а он, кивнув, отстранился и ушёл. И тень, лежавшая под ним, как собачонка, неспешно поплелась следом и только перед коридорным проёмом скользнула вперёд и исчезла в темноте неподсвеченного коридорного перехода.
Ещё минуту я стоял, иступлёно глядя в темноту перехода, где исчез чёрный человек, словно бы его никогда и не было. Его откровение сделало его другим, и казалось, что прежним он уже не будет никогда. Даже было ощущение, что оно сделало другим и меня. Видимо, когда ты открываешься чудесам, чудеса открываются для тебя и проявляются в твоей собственной судьбе. Такая простая истина.
Я ещё постоял немного в прохладном коридоре, слегка присев на подоконник, уставившись куда-то в пол.
— Вы ли это, писатель?– сказал кто-то в хороших ботинках, зашедший в поле зрения моего безразличного взгляда на пол.
Я поднял с пола свой взгляд и увидел главврача.
— Здравствуйте, – сказал он.
— Здравия желаю, Александр Сергеевич! – ответил я.
— Значит, нашли всё-таки. Я, честно говоря, хоть и надеялся на то, что вы найдёте, но всё-таки серьёзно опасался за вас.
— Как он? – спросил я.
— Да, знаете, даже в себя пришёл ненадолго. Спрашивал про остальных, –ответил врач.— Но пока ещё слишком слаб. Вы его практически с того света вытащили, – добавил он.
— Я очень рад, – улыбнулся я.
— Удивительный вы всё-таки человек. На первый взгляд, ну, чудак-чудаком. Кто в наше время может так доверяться снам или каким-то фантазиям? Я в первый раз вижу человека, совершенно невозмутимо живущего в мире грёз и фантазий. В какой-то сказке. Но главное, что сказка не просто в вашем сознании, она поселилась здесь. За это вам отдельное спасибо. Многие увидели чудо и что ни наесть, уверовали в него, – сказал врач.
— Благодарю за добрые слова! – ответил я и протянул руку.
— Отдохните сегодня ещё. Пальцы вам обработали регенерирующей мазью. Ну, а завтра можете быть свободны. Думаю, что больше вас задерживать я не смею. Ибо мало ли чего ещё приключится, и снова попадёте в какую-нибудь историю. Я хочу, чтобы теперь вы отыскали и её. Ту кудесницу, – сказал он, улыбнувшись, и пожав мою руку, пошёл по делам.
Я улыбнулся в ответ и вернулся в палату.
Только я вошёл, меня встретили, как первого космонавта. Повыскакивали со своих коек и чуть ли не обниматься.
— Эй, да вы чего?– спросил я их всех.
— Чего, чего… Сам погляди! – сказал Мироныч.
— Куда глядеть-то? – непонимающе спросил я.
— А вот на этих двух хлопчиков, – засмеялся Мироныч, указывая на двоих мужичков, которых раньше я как-то не замечал.
— Что, не узнал, что ли? – засмеялся Адриано. — Это ж наш погорелец, –сказал он тут же.
И в действительности, я не смог его узнать лишь от того, что прежде у него было забинтовано лицо. А теперь оно хоть и было красным, но, очевидно, быстро заживало. Второй солдат уже не страдал жуткими болями и даже улыбался.
Он схватил меня за руку, когда я подошёл ближе, и сказал:
— Спасибо тебе, писатель! Уже практически отпустило.
— Да, я-то чего, ребята. Не я вязал эти носки, – произнёс я от скромности.
— Найди её обязательно! – сказал Адриано.
— Я обязательно найду её. Мне кажется, меня притянет к ней, как магнитом. Тогда-то я и узнаю, какая она, – ответил я.
— Ой, завидую тебе, писатель, – проговорил Бережной.
— Да подожди завидовать. Он ещё не нашёл её, – сказал Адриано.
— Да я не об этом…– сказал Бережной.
— А о чём же?– спросил Адриано.
— Не о том ли, Бережной, как писатель наш живёт? Всё по какому-то наитию у него. Чувство его влечёт какое-то необыкновенное. Не знает её, а мечтает о ней, – сказал Мироныч.
— Да, именно об этом я и хотел сказать, – произнёс Бережной, положив ладони на колени, как какая-то бабушка и также «по-бабушкински» тяжёло вздохнул…
— Завтра уезжаем, – сказал Илья. — Я всё узнал, – добавил он тут же.
— Хорошо, – ответил я.
— Даже не знаю, ребята, как мы здесь без вас куковать будем, – сказал Адриано и добавил:
— Привыкли уж.
— Ну, сегодня ещё побудем ведь, – сказал я.
— Надо на прощанье нам выпускной вам устроить, – сказал Адриано и зачесал шею так быстро, как собака.
— Меня, кстати, тоже выписывают, – признался вдруг Мироныч.
— Вот это да. И ты, старый, молчал всё это время? – воскликнул Адриано.
— Да, хочется домой и к дочке. Давно её не видел. Да вас, дураков, оставить тоже тяжело, – сначала трогательно улыбнувшись, а затем, дико засмеявшись, сказал Мироныч.— Долго помнить буду, – уже совсем грустно добавил он.
— Вот так да. Все на одном поезде поедем, – сказал Илья.
— Демобилизация, как говорится. Повоевали, и будет, – сказал, заправившись, Мироныч.
Он схватил свой костылик и как-то быстро ускакал на нем куда-то прочь из палаты. Двигался он на нём намного проворнее, казалось, чем кто-либо из нас на двух ногах.
Потом мы пошли в столовую, потом вернулись в палату. Потом снова пошли в столовую и снова вернулись в палату. Так день наш спешно прощался со светом и превращался в нахохленный вечер, страдающий чем-то нереализованным в прошлом. Всякий раз, возвращаясь в палату, все сидели тихо, видимо прознав о нашем завтрашнем отъезде. Я время от времени кемарил по мере своей разморенности, полученной от горячего в столовой. Хотелось поскорее отправиться в путь. И чем больше этого хотелось, тем время немного притормаживало столь скорое течение жизни.
Но мы всё-таки добрались и до ужина, где Адриано умудрился выцыганить полный пятилитровый чайник кофейного напитка с молоком, которым мы и отпраздновали своё завтрашнее отправление, и который, скорее всего, не даст нам его проспать, подумал я.
Адриано травил какие-то байки, шутки и всё больше походил на того актёра, который снимался везде, но при этом был никому неизвестен. Кто-то смеялся, кто-то что-то рассказывал в ответ, я же думал о предстоящей дороге и почти ничего не слышал. Телефон мой разбился в первый день, когда мы попали под обстрел, и с того самого времени я ни разу не созвонился с близкими. На память номеров я не помнил, поэтому и другим телефоном воспользоваться попросту не мог. Матери я сказал, что еду в Донецкую библиотеку выступить на литературном вечере. Получается, что мой вечер значительно удлинился, и я уже придумал, что якобы с гастролями посетил и ближайшие города.
Мы вышли, наконец, из-за стола и направились на выход. На выходе нам встретилась троица, состоящая из Коршунова, Дрозда и Кости.
— Здарова, парни! – сказал Коршунов.— Как ты, писатель?– спросил он меня.
— Да уже всё хорошо. Завтра утром уезжаем, – ответил я.
— Уже?– вопросительно произнёс Дрозд.
— Да, пора домой, – сказал я.
— Знаешь что, писатель. Я никогда тебя не забуду, – командир протянул мне свою ручищу.
— Да, ребята, надеюсь, ещё увидимся, если доживём до победы, – сказал Дрозд и тоже подал руку.
— За Воробья отдельное спасибо тебе, – сказал Костя. — Даже не думал, что такое возможно, – и он тоже крепко пожал мою руку.
— И я не думал. Так получилось, – ответил я.
Мы обменялись контактами и пообещали друг другу встретиться после победы.
Только вот победа требовала новых жертв и, конечно же, новых чудес.
Распрощавшись с троицей, я получил снова свою одежду, которая натерпелась за эти несколько дней, но при всём при этом оставалась невредимой.
Мы вернулись в палату, и там уже было как никогда тихо. В нашей палате больше не звучали стоны тяжело больных и, засыпая, никто не кричал и даже не скрипел зубами, будто б все действительно выздоравливали и чувствовали себя значительно лучше.
Мы улеглись по своим койкам, и с последними скрипами воцарилась полная тишина, если, конечно, не прислушиваться к лампе дежурного освещения, которая всё равно издавала какие-то шипящие звуки. Я завалился на бок и, уставившись в отражение на стекле, снова глядел на эту зеленоватую лампу. Я думал, что быстро засну, но это неравномерное шипение лампы меня то и дело вытаскивало из сна, как огромная стрекоза из пруда. В полусонном бреду я думал почему-то, что именно так общаются друг с другом стрекозы, сидя где-то над тихой водой. В бреду этой внезапной фантазии я почувствовал даже специфический мыльный вкус корня рогоза, когда совсем погрузился в неё, как карась, отчего меня чуть не вырвало, и я выбрался на берег действительности. Где среди всех заснувших почему-то именно Мироныч кувыркался с бока на бок и явно не мог заснуть. Он всякий раз, истратив очередную попытку погрузиться в сон, делал какой-то большой выдох без вдоха и долго молчал, и лишь потом через время я снова слышал его размеренное дыхание. Он снова и снова переворачивался, выдыхал и молчал так тихо, словно это его последний выдох.
Но вдруг я услышал, что он подскочил и взял свой костылик. Я оглянулся и увидел, как он тихонько вышел в коридор. И было слышно, что он ходит то в конец коридора, то в его начало. В первый раз он был таким. Его выписали, как и нас. Завтра утром мы уезжаем, а он как будто бы и не рад.
Слушая его шаги в коридоре, я, как ни странно, терял действительность. И с каждым его новым шагом и стуком его костылика я погружался во что-то тёмное и безмолвное, где и растворились, наконец, совсем и стук костылика, и его шаги.
Я оказался в том самом лесу, где нашёл Воробья.Только в ночной темноте. Я попытался сделать несколько шагов, как кто-то схватил меня за ногу и сказал:
— Забери меня отсюда.
Я вырвал ногу и отстранился, но и здесь кто-то выполз и сказал:
— Забери меня отсюда.
Я направился вперед, но с разных сторон ко мне тянулись руки брошенных солдат, и от охватившего меня ужаса я побежал.
И даже на бегу меня хватали с разных сторон руки. Но вырвавшись и пробравшись сквозь лес рук, я добежал до какого-то обрыва и прыгнул.