Существует много различных периодизаций процесса переживания утраты. Некоторые психологи, в свое время описывающие модели горя после смерти близкого, одну из стадий называют фазой поиска.
В этот период человек видит умершего среди прохожих.
Машинально набирает номер телефона.
Обращается к экстрасенсам, ясновидящим и/или предпринимает другие действия для установления контакта.
Фаза поиска характеризуется видениями, очень похожими на реальность. Так же в этот период часто снятся, дающие надежду на возможную встречу, сны.
В теории, само понятие «стадия» предполагает, что это определённая ступень, а значит должна быть пройдена. Не может же ступень длиться вечно. Во многих существующих стадийных моделях горя у фазы поиска есть довольно конкретный срок.
Однако на практике, некоторые признаки так называемых стадий наблюдаются у утративших на протяжении долгих лет после смерти любимого человек. Может потому в последнее время всё больше критики и недоверия (даже в профессиональных кругах) вызывает разделение процесса горя на этапы (особенно с выделением временных периодов).
Мой муж погиб в двенадцатом году, но я по-прежнему замечаю проявления, которые, согласно учебникам по психологии, в норме должны были бы прекратиться в течении первых нескольких недель после трагического известия. Но уж никак не возникать спустя двенадцать лет, как в моем случае.
Например, я всё ещё вижу сны о возвращении погибшего мужа. Значительно реже теперь. Но всё ещё вижу.
Во сне он живой, и вовсе не умирал. Я уже меньше удивляюсь этому, но всё так же рада.
Иногда злюсь. Не понимаю смысла в постановочной смерти. Во снах смысл всегда какой-то там есть. Но я понимать отказываюсь.
Сожалею о годах, прожитых без Олега. Верней даже так: о годах, прожитых без понимания, что на самом деле он не умер. Потому что не настолько было сложно жить без него (хотя очень, и временами невыносимо сложно), насколько осознавать, что его больше нет. Совсем, нигде больше нет. И никогда не будет.
Во снах я сожалею о его жизни где-то там без нас. Ведь столько всего случилось, а он не видел, не знал, не участвовал.
Мы встречаемся и говорим о сыне, о его успехах. О моих достижениях.
Только теперь это теплые, спокойные сны. Без надрыва, без бурных эмоций. Как разговор старых друзей, которые потерялись когда-то давно по глупости, а теперь вдруг случайно нашлись.
В одном из таких снов, по приходу домой я обнаружила Олега стоящим под дверью нашей новой квартиры, где он никогда раньше не был. Муж говорил, что почему-то не может найти ключи.
Еще Олег часто появляется на спортивных играх сына, чтобы поболеть за него, пожелать удачи, дать какие-то наставления. Я рада таким снам ещё потому, что это чуть ли не единственная моя возможность побывать на соревнованиях парня.
Создаётся впечатление, что муж как будто в параллельной реальности где-то продолжает жить и наблюдать за нами, а в сновидениях сообщает об этом. В моменты печали, это ощущение утешает и поддерживают. Но сами сны, как попытка восстановить/установить контакт, свидетельствуют о продолжающемся поиске.
Мой "поиск" проявляется не только во снах.
В реальности я слышу знакомые интонации в голосе сына, и мурашки бегут по коже. Голос мужа звучит в разговорах с его братьями и отцом.
Память по-прежнему хранит мельчайшие детали образа мужа. Я узнаю в его близких родные сердцу черты: жесты, мимику, походку.
Видя на улице человека в военной форме с похожими очертаниями фигуры, сердце на мгновение замирает, а глаз автоматически настраивает фокус, как будто в попытке убедиться: "он, не он?"
Большинство коллег, услышав все это на консультации, предположили бы у меня неразрешённое горе. Только если психолог сам не проживал тяжелую утрату. В этом случае диагноз не так очевиден.
Работа горя должна быть сделана, стадии пройдены, а задачи разрешены, в таком случае процесс горевания можно считать законченным, - гласят выводы специалистов.
Но так ли это? Или переживание утраты настолько сложный и индивидуальный процесс, что не всегда вписывается в обозначенные рамки и сроки, но от того не является патологическим?
Дж. Боулби, автор теории привязанности, в своих трудах высказывает предположение, что в ходе эволюции были развиты инстинктивные механизмы, основанные на факте, что потери могут восполняться. Исходя из этого, он делает вывод, что невосполнимость утраты попросту не принимается, и поведенческие реакции, которые являются частью процесса горевания, по большей части направлены на восстановление связи с умершим. Т.е. на поиск.
Антропологи, изучающие различные общества, их культуры и реакции людей на потерю близких, так же отмечают что, в любой части света, везде люди, переживающие утрату, так или иначе пытаются вернуть дорогого им человека и/или верят в загробное существование, где возможно воссоединение.
Утрата - событие, которое потрясает. И даже когда жизнь входит в новое русло, психика продолжает обрабатывать случившееся.
Может ли она перестать это делать, если утрата всё ещё ощущается спустя годы?
А может ли утрата никогда больше никак не ощущаться? Не напоминать о себе ничем?
Вот только на днях ко мне вечером в спальню приходит уже повзрослевший сын. Он спрашивает, что писать в автобиографии для военкомата. Записывает под диктовку: "Папа - майор РА, начальник роты охраны и разведки, погиб 25.02.2012 при исполнении служебных обязанностей".
Могу ли я ничего не чувствовать, диктуя ему эти строки?
Да, прошло много времени. Очень много.
Но я чувствую. Я всё ещё чувствую.
Я не хочу говорить сыну то, что я говорю. Категорически, до слёз не хочу. Но…
Я говорю. И значительно спокойнее, чем раньше. За двенадцать с лишним лет, я сотни раз это всё говорила, читала, писала и подписывала.
Теперь я без дрожи в голосе диктую сыну страшные слова, а после не рыдаю полночи в подушку. Хотя и отслеживаю, что это всё ещё больно.
Всё ещё больно. Но…
Я проверила отпрыска, помнит ли он даты рождения и смерти отца (для меня это архиважно). Мы ещё немного поболтали о разном. И всё.
Мы смогли после этого поболтать о разном.
И лечь спать.
И сразу заснуть.
А раньше бы точно не смогли.
Я чувствовала всё, как всегда. Все те же мысли роем пронеслись в уме, что посещали меня, в 2012-м, когда маленький сынишка просил у Деда Мороза на утреннике в детском саду вернуть ему папу. Но раньше мысли поселялись надолго и убивали меня. Мысли о несправедливости. Об ужасе происходящего. О непонимании причин. За что? Почему? Зачем? Но теперь они не задерживаются. Мелькают иногда. И я могу это выносить.
Лет пять-десять назад такое событие, как сон с участием Олега или встреча с похожим на него человеком, становилось номером один по сосредоточению на нем мыслей и эмоций в течение всего дня, а то и в течение еще нескольких после.
Теперь же, заметив попытку разглядеть похожего на Олега мужчину, я говорю себе: "Нина, серьезно? Ты так стараешься, будто могут быть варианты!" Вздыхаю с грустной усмешкой и прекращаю смотреть.
Во снах всё тоже меняется. Меняется муж. Детали. События. Я.
Я больше не кидаюсь ему на шею. Не пытаюсь потрогать.
Не вскакиваю в слезах среди ночи, с утра, и не хожу целый день под впечатлением.
В последних сновидениях внешний вид Олега всё чаще соответствует паспортному возрасту. Уже не вижу его молодым, как раньше. Муж, как и я, стареет. А во сне у двери нашей новой квартиры я не дала Олегу ключи. Объяснила ему прямо там, у порога, что в этой части жизни, он не хозяин. Но всё такой же любимый, дорогой нам, теперь уже гость.
Мне всё так же снятся сны с возвращением умершего мужа. Я по-прежнему вижу его в толпе. Потому что случившееся не прошло бесследно.
Потому что я все еще справляюсь.
Переживание утраты это процесс, который идет и развивается. Но не уверена, что он может закончиться раньше, чем моя жизнь.
По-прежнему происходят события, во время которых фоном звучит простая и грустная мысль: «Как было бы здорово, если бы ты был сейчас здесь, с нами рядом».
Видимо эта мысль заставляет снова и снова «искать».
Двенадцать лет я ищу погибшего мужа.
В звуках, в лицах, во снах и в толпе.
Я ищу.
И всегда нахожу.
Снова нахожу.
В своём сердце.
Книга "Дыши, родная. История (не)одной вдовы о переживании утраты"
#утрата, #смерть близкого, #группа поддержки, #сопровождение в утрате, #умер муж, #вдова