Рылся сегодня утром в цифровой коллекции Метрополитен-музея, встретил новую (для себя) барочную жемчужину в ювелирной аранжировке. Радостно вздрогнул, полез изучать. Красота!
«Довольно сложная форма этой неправильной жемчужины была использована изобретательным способом, чтобы предложить гибридную форму кентавра — получеловека-полулошадь из классического мифа», — поясняется в сопроводительных материалах. Испано-мавританский стиль, конец 16 - начало 17 веков. Вокруг прихотливых изгибов барочного перламутра — золото, рубины, сапфиры. И жемчуг ординарный, правильный.
Высота конструкции — 8,9 см. Ну то есть, с яблоко где-то — подумал я, и пошёл измерил ближайшее яблоко. Так и есть.
А еще, контекстом к драгоценности, музей даёт «Похожие объекты». Глядите, какая прелесть — подвесочки с нездоровым жемчугом: кошка и попугай, 7 см в высоту, та же эпоха, те же школа и материал.
На водяного демона и веселую сирену из венского Музея истории искусств похожи, подумал я — писал о них в 2022-м.
А что это я так зацепился взглядом за эти жирные кляксы-то (также подумал я)? Барочные (неправильной формы) жемчужины — в сущности, производственный брак. В большую раковину попала не одна песчинка, а несколько, времени было много — и вот результат. А я уже три года пишу заметки про эти нелепицы из музейных коллекций?
Вот, пожалуйста, выше и ниже — экспонаты из моей коллекции картиночек про это неправильное дело.
«О, прикольно», — вот обычно первая реакция на такой экспонат. «Прикольно» — правильное слово.
Как говорили жеманные женщины 1970-хх: «Что-то в этом есть...»
А вот что — "что-то"? А всё, если подумать.
И прихотливые изгибы перламутра, рождённые временем и живым течением вод, а не точным японским станком. И приличные размеры (мы инстинктивно уважаем крупное — спросите у дам).
А ещё «барочные жемчужины стали особым вызовом для воображения ювелиров эпохи Возрождения», — торопится добавить Метрополитен-музей.
Ну да, мы радуемся чужой изобретательности, потому что — тогда мы тоже так можем? А ещё, втайне, тому, что вот оно — неправильное, а ему все радуются. И значит, так тоже можно.
Будь жирной кляксой на ровной поверхности мироздания — и тогда тебя заметят. Женщины, работодатели, Господь — все. Даже ты сам.
Красота — в неправильном, вот что выясняется.
Что-то, мне кажется, испортили нас древние греки с их геометрией. И во всём происходящем вокруг изначально виноват Пифагор (я давно это подозревал).
Братцы, ну вы видели идеал красоты палеолитических венер, который наши праотцы тысячелетиями лелеяли на всех своих стоянках — от воронежских Костёнок до Мальты, что в Иркутской области на реке Белой?
А помните, как представляли себе Праматерь всего сущего и Небесную кормилицу наши предки в турецком Эфесе — еще в догреческие времена? Мы, правда, видели только, как ее запомнили римляне, видевшие подобное у греков, которые застали Деву в Анатолии три тысячи лет назад. Но суть ясна.
Эти женщины — как облако, а не как обелиск. Что такое знали о красоте кроманьонцы, что сейчас забыли мы — развитые сапиенсы?
Почему глаз спотыкается о жирную кляксу барочной жемчужины? Почему он хочет увидеть, как свет, запутавшись в павильоне бриллианта, погибает в его короне? Откуда эта тяга к преломлению естественного?
Когда органика умирает, она становится кристаллом. Теплое становится ровным, плавное — четким, громкое — ни-ка-ким. Биение превращается в гармонию. Жизнь возвращается в космос.
Нет-нет-нет, древние греки, ваше золотое сечение — это план надгробия над моим цветущим миром. Я не хочу в космос — там холодно, пусть и всё по плану.
Я хочу в Сочи. Там жарко, там жареные рапаны — и никогда не знаешь, чем кончится поездка на такси (и вообще, такси ли — то, на чем ты едешь).
И там сводит с ума...
Счастье, братцы, в разнообразии. И в полном принятии сложившихся жизненных обстоятельств.
Лежал я тут недавно в предбаннике операционной, опутанный проводами — ждал анестезиолога. Вертикальная медсестра, поправив монитор, склонилась над горизонтальным мной — убедиться, что я ещё моргаю и дышу.
Я, разумеется, и ёрзал, и глазел по сторонам.
— Доктор, а вот эта линия на мониторе — это сердце моё, да? А что это она такая? А она такая должна быть?
— Да расслабьтесь вы, Кирилл, — колыхнулась медсестра где-то за линией зрения.
— Пока не ровная — всё хорошо.
Вот. Да.
P.S. А вот это — просто встретилось по ходу. Жемчужный браслет, Константинополь, Восточная Римская империя, 5-7 века. Красота же, не пройти мимо.
P.S.P.S. Да-да