Прошло три месяца. Борщи сменялись яичницами, яичницы – макаронами по-флотски. Нина Петровна и Борис Михайлович жили как-то боком, словно два человека в тесном коридоре – постоянно задевая друг друга плечами, но стараясь не встречаться взглядами.
Начало истории:
По ночам Нине Петровне снился голубь с вишнёвой помадой. Он садился на подоконник и смотрел на неё насмешливо, будто знал что-то важное, но не торопился делиться. Она просыпалась в холодном поту и долго смотрела в потолок, где тени от фонаря складывались в странные узоры, похожие на птичьи следы.
Телефон молчал. Игорь после того случая в кафе написал один раз: "Ты сошла с ума. Но я всё равно люблю тебя". Она не ответила. Света Королькова перевелась в другой филиал, и теперь бухгалтерские отчёты Борису Михайловичу приносила Марина Степановна – старая дева с усиками и любовью к кроссвордам.
Всё, казалось, вернулось на круги своя. Но что-то неуловимо изменилось.
Однажды вечером, когда они смотрели новости по телевизору – каждый в своём углу дивана, – в дверь постучали. На пороге стояла молодая женщина в сером плаще.
– Здравствуйте, – сказала она. – Я ищу голубя.
Борис Михайлович хотел захлопнуть дверь, но Нина Петровна его остановила.
– Проходите, – сказала она. – Чай будете?
Женщину звали Вера. Она работала орнитологом в университете и уже полгода выслеживала необычного голубя, который появлялся в разных районах Москвы и вмешивался в судьбы людей.
– Он всегда появляется там, где есть ложь, – рассказывала Вера, грея руки о чашку. – Где люди врут друг другу и себе. И всегда забирает что-нибудь – символ этой лжи.
– Помаду, – прошептала Нина Петровна.
– Да, – кивнула Вера. – У кого-то – помаду, у кого-то – обручальное кольцо, у кого-то – любовные письма. А потом происходит что-то странное. Люди либо расходятся навсегда, либо...
– Либо что? – спросил Борис Михайлович.
– Либо начинают жить заново. По-настоящему.
В окно постучали. На подоконнике сидел он – тот самый голубь. В клюве всё ещё была зажата вишнёвая помада.
– Не двигайтесь, – прошептала Вера и медленно достала из сумки сачок.
Но голубь даже не шелохнулся. Он смотрел прямо на Нину Петровну и Бориса Михайловича, и в его глазах отражались все двадцать три года их совместной жизни.
– Я устал носить вашу ложь, – сказал голубь человеческим голосом. – Решайте.
И положил помаду на подоконник.
Вера выронила сачок. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
– Я больше не хочу врать, – вдруг сказал Борис Михайлович. – Я... я несчастлив. Уже много лет.
– И я, – отозвалась Нина Петровна. – Но я не хочу к Игорю. И не хочу быть одна.
– Так не будьте, – сказал голубь. – Будьте вместе. Но по-другому.
И в этот момент что-то изменилось. Словно невидимая стена между ними рухнула. Борис Михайлович посмотрел на жену – впервые за долгое время по-настоящему посмотрел. Увидел морщинки у глаз, седину на висках, усталость и надежду во взгляде.
Нина Петровна тоже смотрела на мужа. Видела его поседевшие виски, мешки под глазами, покатые плечи. Родное лицо, изученное за двадцать три года до последней чёрточки.
– Я не знаю, как по-другому, – признался Борис Михайлович.
– Я тоже, – сказала Нина Петровна. – Но, может быть... научимся?
Вера тихо встала и пошла к двери. На пороге обернулась:
– Он прилетит снова. Если солжёте.
Голубь кивнул и взлетел, оставив на подоконнике помаду и маленькое серое пёрышко.
А потом начался дождь. Но это был другой дождь – тёплый, весенний, пахнущий надеждой. Нина Петровна и Борис Михайлович стояли у окна и смотрели, как капли рисуют на стекле замысловатые узоры.
– Помнишь, как мы познакомились? – вдруг спросил Борис Михайлович.
– В троллейбусе. Ты наступил мне на ногу.
– И купил мороженое в качестве извинения.
– Пломбир в вафельном стаканчике.
Они помолчали.
– Давай купим мороженое? – предложил Борис Михайлович. – Прямо сейчас.
– Сейчас? Ночью? В дождь?
– Да.
Нина Петровна улыбнулась – впервые за долгое время.
– Давай.
Они вышли под дождь, держась за руки, как когда-то давно. Где-то в темноте мелькнуло сизое крыло, но они этого не заметили.
А на столе осталась лежать вишнёвая помада – немой свидетель их лжи и символ новой правды.
***
Прошёл год. Календарь на кухне показывал май – месяц, когда просыпаются не только деревья, но и застарелые чувства.
Нина Петровна и Борис Михайлович учились жить заново. Это было похоже на реставрацию старой картины: осторожно, слой за слоем, они снимали наслоения привычек, обид, недомолвок. Иногда под ними обнаруживалось что-то неожиданно прекрасное, иногда – болезненное, требующее исцеления.
По субботам они стали ходить в парк. Борис Михайлович покупал два пломбира в вафельных стаканчиках – как тогда, в молодости. Они садились на скамейку и молчали, глядя на пруд, где плавали утки. Молчание больше не было тягостным – оно стало уютным, как старое кресло.
Однажды на их скамейку села женщина. В сером плаще, с блокнотом в руках.
– Вера? – удивилась Нина Петровна.
– Здравствуйте, – улыбнулась орнитолог. – Я всё ещё его ищу. А как вы?
– Учимся, – ответил Борис Михайлович. – Честности.
Вера достала из сумки конверт.
– Это нашли в гнезде на крыше университета. Адресовано вам.
В конверте лежали два билета в театр и записка, написанная странным, угловатым почерком: "На годовщину. Первое свидание – помните?"
Нина Петровна ахнула. Двадцать четыре года назад их первое свидание было именно там – в театре на Таганке. Шёл "Вишнёвый сад".
– Он всё ещё следит за нами, – прошептала она.
– Не следит, – покачала головой Вера. – Направляет. Есть разница.
На соседнее дерево сел голубь – обычный, без помады в клюве. Но что-то в его взгляде было знакомым.
– Знаете, – сказала Вера, поднимаясь, – я пришла к выводу, что не хочу его больше ловить. Некоторые тайны должны оставаться тайнами.
Она ушла, а Нина Петровна и Борис Михайлович остались сидеть, держа в руках билеты.
– Пойдём? – спросил он.
– Конечно, – ответила она.
Вечером в театре давали не "Вишнёвый сад" – "Чайку". Они сидели в третьем ряду, и Борис Михайлович держал жену за руку – крепко, как будто боялся отпустить. В антракте не пошли в буфет – стояли у окна и смотрели на московские огни.
– Помнишь, – сказала вдруг Нина Петровна, – ты спрашивал, почему я вернулась тогда? После истории с помадой?
– Помню.
– Я поняла кое-что. Все эти годы мы притворялись. Ты – что тебе достаточно яичницы по утрам и чистых носков. Я – что мне хватает привычного уюта и размеренной жизни. Мы оба делали вид, что так и должно быть.
– А должно быть как?
– Как сейчас. Страшно, непривычно, но... настоящее.
На подоконнике что-то блеснуло. Они подошли ближе: там лежала та самая помада. Уже не новая – потёртая, использованная. Рядом – записка: "Больше не нужна. Спасибо за урок".
Подпись была размашистая, с завитками: "Света К."
Нина Петровна взяла помаду и подошла к окну. Размахнулась и выбросила её – далеко, в московскую ночь. Где-то внизу мелькнуло сизое крыло.
После спектакля они шли домой пешком, хотя было далеко. Говорили – впервые за много лет – обо всём: о страхах, о мечтах, о том, что могло бы быть и что ещё может случиться.
– Знаешь, – сказал Борис Михайлович, останавливаясь под фонарём, – я сегодня подал заявление об уходе.
– Что? Почему?
– Хочу открыть свою мастерскую. Помнишь, я в молодости мебель реставрировал?
Нина Петровна помнила. Помнила, как он любил возиться с деревом, как горели его глаза, когда удавалось вернуть к жизни старый комод или стул.
– Я буду помогать, – сказала она. – У меня же художественное образование. Было.
– Есть, – поправил он. – Оно никуда не делось.
Они стояли под фонарём, и их тени на асфальте сливались в одну. Где-то в вышине пролетела птица, но они не заметили – смотрели друг на друга.
А дома, на кухне, их ждал сюрприз: на столе стоял торт. Самый обычный, магазинный, но на нём кремом было написано корявыми буквами: "С новым началом!"
Рядом лежало серое пёрышко.
Часы на стене пробили полночь. Тик-так, тик-так – но теперь этот звук не раздражал. Он просто отсчитывал секунды их новой жизни.
– Будешь чай? – спросила Нина Петровна.
– Буду, – ответил Борис Михайлович. – С тортом.
Они сидели на кухне до утра. Говорили, молчали, смеялись. За окном светало, и первые лучи солнца золотили крыши. Где-то там, среди этих крыш, летал голубь – обычный московский голубь, который однажды научил двух людей говорить правду.
А может, это был и не голубь вовсе. Может, это сама судьба прилетала к ним – в перьях, с помадой в клюве – чтобы напомнить: никогда не поздно начать сначала. Даже если тебе далеко за пятьдесят, даже если позади двадцать три года привычной лжи, даже если впереди – неизвестность.
Главное – быть честным. С другими и с собой.
На следующий день в их подъезде появилось объявление: "Реставрация старой мебели. С любовью и заботой вернём жизнь вашим семейным реликвиям. Борис Михайлович и Нина Петровна, кв. 47".
И внизу – маленький рисунок: голубь с расправленными крыльями.