Ч А С Т Ь III
Э М А Н У Э Л Ь
23
ВРЕМЯ ОЖИДАНИЯ
Je me souviens de jours anciens,
Et je pleure…
Charles Baudelaire
Les Violons de l’automne
Вспомнишь, печалясь,
Дни, что промчались,-
И слёзы из глаз.
Шарль Бодлер
Осенняя песня
Перевод А. Ревича
После похорон Эмануэль уехал в полдень на своей лошади в хижину на Мукутане. Вернулся он раньше, чем я ожидала, и сразу прошел в мою комнату. В руках у него был блокнот, в котором он по просьбе Паоло записывал всех животных, приходивших лизать соль.
« Я видел там Бьянко и стадо антилоп канна в двенадцать голов. Затем пришли два буйвола. Самцы. Один слон ломал деревья на холме за Марати Айни. В пальмовых листьях кровли я нашёл белогубую змею. И это – лежало в блокноте». Он передал мне истончившийся, сложенные вчетверо, листок бумаги.
У меня было ощущение, словно ветер памяти принёс мне его из прошлого. Почерк Паоло. Даты не было. В записке были такие слова: «Дорогой Эмануэль, я скучаю по тебе. Когда меня не станет, позаботься об этом месте. Помни: «Полетай для меня, птица солнца. Лети высоко. Я вижу тебя, Эма.
Паоло
Мы взглянули друг на друга. Он глядел на меня потерянными, затуманенными печалью глазами. Не выпуская из рук записку, я обняла его. Его голова едва доставала мне до плеча. Ему было всего четырнадцать лет. «Да, Эма, ты позаботишься о нас, обо всех».
У него менялся голос.
- Знаешь, теперь моя жизнь потеряла всякий смысл.
Я слишком устала, чтобы комментировать эти его слова. Эмануэль никогда не говорил ничего подобного, да, в действительности, он так и не думал.
С этого момента он вошёл в эту роль – роль мужчины в доме. Эмануэль сидел во главе стола и брал на себя ответственность за все повседневные проблемы. Слуги начали обращаться к нему по вопросам поддержания порядка в доме, что прежде было задачей Паоло. Он научился резать мясо. Вечером он обносил нас напитками. Эмануэль учился под руководством Арапа Роно, Каранья или Коулена водить автомобиль. На него можно было положиться даже, когда он был ещё ребёнком. Будучи подростком, он уже мог нести ответственность. Его присутствие и его мудрость давали мне большое утешение.
Друзья по очереди гостили в нашем доме, но и дом, и сад, и холмы с ущельями - всё кричало об отсутствии Паоло.
«…любовь бессмертна, а смерть – всего лишь горизонт, а горизонт – предел возможностей нашего зрения»[1] - процитировал Джэк Блок в письме с выражением сочувствия. Я пытаюсь это запомнить.
Присутствие Паоло было таким полнозвучным, что теперь мир как бы погрузился в молчание. Дни проходили в дымке одиночества и в ожидании. Я нашла утешение в моих стихах и в моём дневнике. Я писала каждый день, словно бы всё ещё разговаривала с ним. Я начала гулять по вечерам с собаками. Мой любимый час в Лайкипии – предзакатное время, когда всё как бы покрывается золотистыми пылинками, а силуэты холмов очерчиваются светящимися жёлтыми линиями. Серебристая зелень камфорных кустарников сливается с блестящей тёмной листвой эуклии мультифлоры[2], как на искусно сотканном серовато-зелёном гобелене. Небо отражается в воде дамб, медленно скользят по воде семейства египетских гусей, вырисовывая рябь на её зеркальной поверхности, а пеликаны, подобно танцорам, ловят группами рыбу.
Мне нравилось гулять с собаками. Я сзывала их, и они прибегали, тыкались тёплыми носами мне в ноги, надеясь, что их погладят, и я каждую трогала за нос и чесала за ушами. Иногда мы встречали буйвола, часто видели слона, беззвучно объедающего верхние ветки акации. Его присутствие выдавал только хруст ломающихся под его ногами сухих веток. Тогда нужно было замереть, не двигаться и надеяться, что собаки не поддадутся соблазну залаять или изобразить нападение. Это кончалось тем, что слон изображал погоню, и на какое-то мгновение кровь во мне застывала от страха. Я возвращалась домой, когда перед наступлением темноты последние сгущающиеся тени делали кустарники похожими на буйволов.
Эмануэль был более молчалив, чем обычно. Он повесил в своей комнате большой лист плотной бумаги и прикрепил к нему снимки, сделанные в счастливые дни жизни. Затем он сосредоточился на завершении работы – «Изучение кенийской панцирной щуки», состоявшей из рисунков, текста и фотографий. Он втайне делал её, когда погиб Паоло. Эмануэль хотел подарить её Паоло. Закончив работу, он написал на первой странице:
Моему отцу, Паоло, который научил меня хорошо разбираться в искусстве Глубоководной Рыбалки, понимать, какой вызов бросает человеку этот великолепный, однако, непредсказуемый спорт». Эмануэль. 28.3.1980
Тем временем мой живот увеличивался, приближалось время рождения ребёнка. Я каждый день ухаживала за могилой Паоло на краю моего сада. С любимого места Паоло под гигантской эуфорбией (молочай), где он любил назначать встречи, и названное поэтому Bobonghi ya Paolo,[3] был привезён большой овальный камень.. Это был его надгробный камень, и весил он более двух тонн. С помощью Эмануэля Колин выгравировал на нем одно слово: ПАОЛО, а ниже – дату его смерти: 19.3.1980.
Однажды я сидела, скрестив ноги и опершись спиной о камень на могиле Паоло, и выдергивала сорняки, росшие между посаженными мною небольшими кустиками портулака. Я была погружена в раздумья и мысленно произносила монолог, обращённый к Паоло и не нуждавшийся в словах. Я старалась установить с ним связь и думала о том, что на свете существуют такие явления, как музыка, запахи или свет, легко вызывающие в памяти связанные с ними настроения, места, людей, хотя сами они не имеют ни формы, ни временных рамок. Я вспомнила, как католики говорят о своих святых: «Он умер в благоухании святости». Мне припомнились слышанные мною рассказы о том, что в момент смерти некоторых людей воздух в комнате наполнялся какими-то ароматами. Я помнила рассказ о смерти моей бабушки, женщины очень благочестивой, бывшей к тому же медиумом. Когда моя мама вошла в бабушкину спальню, где та покоилась перед похоронами, она почувствовала сильный аромат гардений, любимых бабушкиных цветов. Однако никаких цветов в комнате не было.
Сосредотачиваясь на этой мысли, я хотела бы получить знак, хоть какой-то знак. Не было ни одного специфичного запаха, который я могла бы ассоциировать с Паоло: он не пользовался ни лосьонами, ни средствами после бритья. И вдруг воздух наполнился очень сильным запахом. Это был не аромат туалетной воды, а запах дезинфекционного средства или дезодоранта, сладкий и вызывающий ассоциацию с больницей, не очень приятный, совершенно искусственный. И исходил он от пальцев, которыми я полола сорняки на могиле. Он был таким сильным, внезапным и узнаваемым, что от волнения у меня пересохло во рту.
Это был запах, пропитавший комнату в морге в тот день, когда я пришла туда в последний раз посмотреть на Паоло перед отлётом в Лайкипию и предстоящими похоронами. Оберегая свою руку, словно выпавшего из гнезда птенца, я пошла искать маму, прилетевшую из Италии перед рождением ребёнка. Мне хотелось, чтобы кто-то засвидетельствовал это странное явление.
- Ты ощущаешь какой-нибудь запах»? – спросила я в надежде, что это был всего лишь плод моего воображения.
- Да , - ответила она, сморщив нос, - очень сильный запах дезинфекции или чего-то в этом роде .Что это?
Когда я объяснила ей, что случилось, и с чем у меня ассоциируется этот запах, она не выглядела удивлённой.
- Я всегда знала, что ты, как твоя бабушка, можешь предсказывать несчастья, - спокойно сказала она. – Ты ничем не можешь меня удивить.
Этот запах долго не выветривался. И лишь однажды я вновь ощутила его три года спустя, причём в таких обстоятельствах, что я поняла – тот, первый, раз не был случайным совпадением.
24
S V E V A
С В Е В А
… a little while, a
moment of rest upon the
Wind, and another
Woman shall bear me…
Kahlil Gibran, The
Prophet
Ещё немного, мгновение
отдыха в попутном ветре,
и другая женщина родит меня.
«Пророк»,
Халиль Джебрен[4]
- Вы когда-нибудь видели такие голубые глаза? - доктор поднёс ребёнка поближе, чтобы я смогла его разглядеть. – Прекрасная девочка. Отлично сработано.
Я, прислушиваясь к движениям младенца в моем увеличившемся животе, отдыхая в полдень, вышивая гарусом на наволочке для подушки слова: «Для ребёнка Паоло», ждала этого момента долгие месяцы. Я правильно питалась, делала упражнения, проходила проверки у врачей, делала сканирования – рождению ребёнка Паоло ничто не должно было угрожать. Я постоянно слушала успокаивающую меня музыку Боккерини.
Принимая во внимание испытания, через которые я прошла, и мой возраст, доктор сказа, что в случае задержки родов, они их стимулируют. Я выбрала предполагаемую дату, казавшуюся мне добрым предзнаменованием: 18.8.80.
В избранный мною день ребёнок родился естественным путём. Это произошло в 4 часа 35 минут утра. Она весила восемь фунтов,[5] а её рост составил пятьдесят один сантиметр.
Я прибыла в «Найроби Хоспитал» в хорошем самочувствии, охваченная нетерпеливым ожиданием и невыносимым любопытством. Сестра родильного отделения беспрестанно возвращалась в палату, проверить моё состояние, и с её лица не сходило выражение крайнего изумления. Из наушников на моей голове и из тех, что были у меня на животе, раздавалась музыка, снимавшая боль и погружавшая нас обеих в волны чистой гармонии. Музыка, столь любимая Паоло и выбранная им для похорон, становилась музыкой его второго рождения. Музыка была единственным родовспомогательным средством при рождении этого младенца. И девочка не плакала.
Первая встреча матери с её новорожденным младенцем - это уникальный момент. Первый взгляд на это таинственное существо, которое в течение месяцев вынашивалось и питалось в таинстве матки, а отныне становилось отдельным и независимым человеческим существом, с чертами, унаследованными от нескольких поколений предков.
Я протянула к ней руки.
Идеальная форма головы, кожа с бронзовым отливом, тёмное золото пушистых волосиков, и необычный для новорожденного младенца открытый, прямой, упорный и узнавающий взгляд голубых глаз.
- Знак, только подай мне знак!
Медленно, почти намеренно, не отрывая от меня взгляда своих тёмно-голубых глаз, она туго согнула указательный палец левой руки и схватила мою руку остальными пальцами. Слабость, облегчение и радость – всё это я ощутила низом живота.
- С возвращением, - прошептала я и, наконец, уснула.
Я была уверена, что ребёнок должен быть точной копией Паоло, а следовательно это должен быть мальчик. Паоло знал лучше меня. Я назвала её Свева, это имя выбрал Паоло, и оно было одним из его имён. Свевы были благородным племенем, вторгшимся в начале десятого века в Италию с севера и осевшим в Сицилии. Унаследованные от них светлые волосы и голубые глаза встречаются иногда у в основном-то очень темноволосых сицилийцев. Это было редкое, прекрасное имя, отлично подходившее её облику.
За один день моя больничная палата превратилась в оранжерею, изобиловавшую самыми разнообразными цветами и растениями, заполнившими все вазы, стоявшими повсюду и распространившимися даже в коридор. Посетители тянулись нескончаемой процессией. Друзья приносили шампанское, отовсюду продолжали поступать письма и телеграммы. Я наняла для ребёнка няню, женщину из племени кикуйю по имени Ванджиру. Она была умной, приятной и хорошо образованной. Мать шестерых детей, крупная женщина, обладавшая чувством ответственности и чувством юмора. Она пришла в больницу с Эмануэлем, промаршировала в мою палату и прямым ходом направилась к детской кроватке. Ванджиру взяла ребёнка на руки и подняла её высоко кверху, восхищённо произнося: <A Musijana!> ( Маленькая девочка!), <Mutoto yangu> (Мой ребёнок). Свева широко улыбнулась беззубым ртом. <Makena!> ( Счастливая!_) – воскликнула Ванджиру на кикуйю. Я с первого момента поняла, что между ними возникнет взаимная привязанность. В действительности, они крепко полюбили друг друга, и Ванджиру всегда будет для Свевы второй матерью.
Когда через несколько дней я вернулась в свой дом в Джиджири, он весь был украшен цветами. Ория принесла корзину печенья в форме сердечек, приготовленного её старым поваром Кимую. Я обнаружила саженец «дерева жёлтой лихорадки» в элегантном цветочном горшке, сопровожденный запиской, адресованной мисс Свева Голманн, где говорилось: «Добро пожаловать домой, Свева. Это дерево, столь любимое твоим отцом, принесёт тебе удачу и счастье».
Любимой птицей Паоло была чайка, напоминавшая ему о море. Войдя в детскую Свевы, я увидела, что одна из её бледно-голубых стен была расписана прекрасными летающими чайками и плывущими в небе облаками. Это был подарок Дэйвины Доби, художницы и нашего близкого друга. Она оставила записку: «… люблю тебя и младенца Паоло, всегда, даже находясь далеко от вас».
Через несколько дней после рождения Свевы мы полетели в Ол Арии Ньиро. Возвращаясь в Лайкипию с ребёнком Паоло на руках, я испытывала очень странное чувство. Собаки как обычно прибежали встречать автомобиль. Они обнюхали её маленькие ножки, застенчиво тыкаясь в них носами, исследуя их.
Моя комната, где висело яйцо, ждала меня. Я забралась на кровать и прикоснулась к нему, взяла его в руку и тихонько покачала , давая понять находящемуся внутри посланию, что я рядом. Я придвинула крошечную ручку Свевы с тонкими пальчиками к его гладкой, как масло, скорлупе. Ночью, при свете свечи и огня в камине я снова наблюдала за яйцом, словно это было какое-то загадочное лицо, обладающее скрытой тайной, которую оно могло поведать, а яйцо, в свою очередь, пристально смотрело на меня, как некий непостижимый человек. Смысл игры, возможно, заключался в том, чтобы продолжать строить догадки, пытаться усмотреть скрытый смысл и символику этого яйца. Я ещё не была готова. Я ещё не могла разбить это яйцо.
В знак празднования были зарезаны и зажарены овцы, и я погасила и обнулила все задолженности моих работников по дому. Наши люди в соответствии с обычаем пришли, чтобы поприветствовать Свеву и пожелать ей добра. Они смотрели на неё, прикасались к её розовым пальчикам, хихикали при виде её глаз и волос, так схожих с волосами и глазами Паоло. Они принесли ей подарки - яйца, петуха и амулет из бисера.
С течением времени они стали давать ей имена. Люка дал ей таракское имя Каинда, означавшее «дочь охотника». Гариша назвал её на языке меру Кавериа, то есть «любящая». Закрепилось же за ней её кикуйское имя Макена , «Счастливая» выбранное для неё Ванджиру за её весёлый характер. Пришёл Миримук. Долго серьёзно рассматривал её и сказал: «Паоло вернулся. Его семя не пропало. Теперь он является этой девочкой, и мы счастливы, поскольку он снова будет присматривать за этой shamba – (усадьбой)». Он положил ей руку на голову и щедро оросил её слюной в традиционном благословении племени туркана.
- Jambo[6] Paolo, ( Здравствуй, Паоло!),- произнёс он своим хриплым голосом. – Asante wa kurudi! (Спасибо за то, что ты вернулся.)
С годами я очень привязалась к Миримуку за его проницательность, за добродушный и сдержанный нрав; за его способность подолгу обходиться пищей, состоящей из posho (каша из кукурузной муки) и молока; за его независимую гордость в сочетании с уважением и усердием. Он заботился о Свеве, об Эмануэле и обо мне, что было совершенно очевидно. Мы отвечали взаимностью. Имя, выбранное им для Свевы , глубоко тронуло меня.
[1] Росситер Уортингтон Реймонд.
[2] Вьющееся растение (на суахили называется мдаа. Из корня которого изготавливают чёрную краску.
[3] Bobonghi ya Paolo – спасибо , Паоло.
[4] Халиль Джебрен (1883-1931), поэт, философ, художник. Родился в Ливане, затем семья эмигрировала в США. Органично соединил философские идеи Запада и Востока с поэтикой книг Ветхого Завета и традиционной суфийской символикой.
[5] Англ фунт равен 453,6 г, т.е. примерно 3,6 кг
[6] Язык суахили.