“Падение” Западной Римской империи было процессом длительным и кровавым. Империя потихоньку, без малого 50 лет теряла свои территории, но даже в 460-е годы она была силой, с которой приходилось считаться, и пыталась возвращать потерянные территории. Однако коллапс её по историческим меркам был почти мгновенным: активные попытки вернуть потерянные провинции от полного исчезновения с карты этого государства отделяло меньше десяти лет. История знает и более стремительные падения, но все же для Рима это было экстраординарно, так как он до этого выживал и в худших передрягах. Как же так вышло, что на первый взгляд мощная империя в одночасье развалилась? Ниже некоторые соображения на этот счет по мотивам труда Ю.Б. Циркина “Политическая история Римской империи” и Питера Хизера “Падение Римской империи”.
Любая власть, чтобы быть устойчивой, должна иметь опору. Чем больше государство, тем многообразнее и сложнее должны быть структуры власти, чтобы им эффективно управлять. Римская империя была очень большой и очень сложной по устройству по меркам эпохи, а потому её правители вынуждены были опираться в своём правлении на различные силы.
Сенаторы были самыми крупными землевладельцами, богатейшими и влиятельнейшими людьми империи, после императора, конечно. Благодаря сетям клиентов и собственному авторитету, они первое время были незаменимы как в качестве наместников провинций, так и связующего звена между императором и муниципиями.
Без сенаторов управлять огромной империей во времена принципата было бы невозможно. И поэтому сенат, осознавая свою огромную роль, был органом строптивым и способным встать в оппозицию принцепсу. Императоры в ответ стремились постепенно снижать влияние сенаторов на политику. Делалось это через замещение, как естественное, так и насильственное, уважаемых родов с ещё республиканским бэкграундом на назначенцев принцепсов.
Кроме того, постепенно у сенаторов отнимались властные полномочия, так что к 4 веку н.э. сенат стал органом декоративным, необходимым только для дежурного “одобрямс” уже принятых императорским двором решений. Таким образом, крупнейшие землевладельцы империи были вытеснены из высокой политики и могли войти в неё только через личные связи, а не занятие государственной должности.
Естественно, что раз сенаторы оказались неудобны императорам, то их в госуправлении требовалось кем-то заменить. Начиная с Веспасиана, такой силой станет бюрократия, набираемая из всадничества и куриалов. Эти два класса включали в себя самых обеспеченных граждан провинций и Италии несенаторского достоинства. Они были единственными, кто имел достаточные финансы, чтобы занимать выборные должности в местном самоуправлении.
В отличии от сенаторов, которые были, в основном, крупными землевладельцами, всадники по способу получения своих состояний были классом довольно пестрым и не представляли собой единую силу. Поэтому, поступая на службу в императорскую канцелярию, они связывали свое дальнейшее благополучие именно с ней. Расширение бюрократии привело к тому, что уже в 4 веке всаднический статус нередко будет синонимом госслужбы и получаться он будет именно благодаря ей. Для многих куриалов карьера муниципального магистрата была стартовой точкой для вхождения в имперскую бюрократию, особенно после полного разделения военных и гражданских должностей в конце 3 - начале 4 века. С этого момента можно было уйти с военного трека карьеры, чтобы построить гражданскую, а вот наоборот - путь был закрыт.
При этом, несмотря на видимую схожесть положения куриалов и всадников, между ними была пропасть. Всадники, поступая на государственную службу, становились обязаны любому продвижению по ней милости императора или вышестоящих чиновников. Лояльность и, в меньшей степени, компетентность были залогом отличной карьеры. Госслужащие не были привязаны к конкретному месту - только к императорскому двору, где бы он ни находился.
А вот куриалы с империей были связаны в куда меньшей степени. Их положение, в первую очередь, зависело от возможности избираться в муниципальные органы власти. А для этого им приходилось налаживать отношения не только с наместниками провинций, но и с местными крупными землевладельцами, торговцами и духовными лидерами. Плоть от плоти локальной политической жизни, их карьера была теснейшим образом связана с их муниципалитетом и провинцией. А, следовательно, их лояльность империи и императору была лишь функцией от состояния дел в провинции - ведь их перспективы избрания на магистратуры напрямую от этого зависели.
Наконец, армия, главная опора власти императоров - инструмент насилия, которые мог быть повернут, как против внешних, так и внутренних врагов. Армия контролировалась императорами двумя методами. Первый - контроль за распределением финансов. Фактически весь императорский фиск (сбор налогов) вырос из задачи финансирования армии, лишь позже поглотив все прочие бюджеты. Вторая - это контроль за назначениями в офицерском корпусе. Но так как для вечно воюющего государства компетентность военных была важнее лояльности, то без первого метода контроля второй был бы неэффективен.
Костяком офицерского корпуса долгое время были всадники, что для этого класса было вполне достойной альтернативой бизнесу или госслужбе. Хотя служба в армии на офицерских должностях была ничуть не менее опасна, чем солдатом, и гораздо опаснее госслужбы, потенциальные профиты от нее нередко перевешивали прочие соображения. Во-первых, для римлян даже в позднеимперские времена воинская слава была важнее многих других качеств. Государство купалось в крови врагов, вся имперская идеология зиждилась на мысли, что Рим это единственная преграда на пути торжества варварства. И немудрено, что воины пользовались огромным уважением. Во-вторых, офицеры получали солидные зарплаты и имели долю в трофеях, позволявшую по выходу на пенсию иметь неплохое состояние. В-третьих, армейская карьера открывала доступ к госслужбе, так как примелькавшиеся талантливые офицеры частенько попадали в ближний круг императоров.
При этом выстроенная в римской армии система отбора компетентных кадров на офицерские должности оказалась столь эффективна, что легионы стали самым действенным социальным лифтом. Уже во 2 веке н.э. в высший офицерский состав стали подниматься выслужившиеся с солдатских должностей совершенно безродные кадры. А в 3 веке во время кризиса такие кадры получили возможность сесть и на римский престол. Немалое число всадников на офицерских должностях получали этот статус именно по факту получения очередного звания, что позволило в 3-4 веке армии самой воспроизводить собственный офицерский корпус с минимальными вливаниями извне. Таким образом офицерский корпус империи формировался из людей часто не относящихся к высшим классам империи, из-за чего между ним и прочими элитными группами, также была определенная дистанция.
Наконец в 4 веке в структуре имперского общества появилась еще одна фракция, чье влияние то недооценивают, то переоценивают, - церковь. Она была как бы империей в империи, так как повторяла собой её структуры, но была в значительной степени автономна. Подъём христианства не был бы возможен без союза церкви и империи, на которую власти возложили часть идеологических и социальных функций. Однако церковь была во многом независима в назначениях - императоры могли вмешиваться в выборы епископов или патриархов, но, обычно, предпочитали лишний раз так не делать.
При этом если на высшем уровне церковные элиты были заинтересованы в поддержке империи, то на нижнем - населения и элит территорий, где расположен приход или епископство. В отличии от наместников, церковные служители были куда более тесно связаны с местным населением, подчас имея и больший авторитет. А это было предпосылкой для создания двоевластия в провинции действиями особо амбициозного или авторитетного епископа с активной гражданской позицией. И решать подобные проблемы двоевластия мог только имперский центр, директивно вмешиваясь в конфликт.
В результате, как мы видим, структура империи представляла собой конгломерат довольно слабо связанных друг с другом фракций, как на верхнем, так и на нижнем уровне. Если благополучие имперских элит, кроме, разве что, сенаторов, было, по большей части, связано с принадлежностью к вертикали власти, то вот у региональных элит главным источником власти были всё ещё деньги, извлекаемые из сельского хозяйства или коммерции. Имперские элиты были привязаны только к самой империи, а вот региональные – к своей провинции. Но и на своих уровнях эти политические силы были не монолитны, и фактически существовало множество довольно пестрых фракций с разными интересами. Поэтому пространство между этажами системы и фракциями занимал императорский двор, который и связывал все воедино.
Двор представлял собой самого императора, его доверенных лиц различного происхождения, а также высших бюрократов и их канцелярию. Именно двор определял продвижение по гражданской иерархии и переход политиков с регионального на имперский уровень. При этом основная задача всей этой бюрократической машины была обеспечить эффективное снабжение армии ресурсами для выполнения главной функции государства - безопасности. А для этого императору и двору приходилось блюсти баланс интересов государства, имперских и региональных элит. Так-то низовые структуры муниципиев могли существовать вообще без всякой необходимости в имперском аппарате, если бы не содержание армии. Какой бы абсолютной, на первый взгляд, властью не обладали римские императоры, править без учета интересов ключевых политических игроков, как на верхнем, так и на нижнем этаже системы, они не могли.
Однако эта идеализированная система работала только при условии, что на её вершине находится сильный правитель, имеющий - сам или через верных военачальников - высокий авторитет в обществе и армии. В этом случае элементы механизма будут действовать согласованно, однако стоит центральной фигуре всего механизма стать слабой, - он начинал пробуксовывать. Придворные погружались в борьбу друг с другом за влияние на императора и осуществление власти из за его спины. Связи между разными уровнями управления и фракциями нарушались и терялась эффективность управления. Именно это и произошло после смерти Феодосия - его наследники оказались крайне слабыми правителями.
И тут выяснилось для многих неприятное: оказывается, в борьбе за власть всё ещё крайне важно сколько за тобой стоит военной силы. И сенаторы, и региональные элиты были крайне заинтересованы в безопасности их земельных владений. И с началом острой фазы кризиса безопасности границы в 406 году серьезное преимущество в борьбе получал тот, кто не просто обещал, но действительно мог гарантировать военную защиту. У чиновников с этим было все плохо, поэтому они могли максимум интригами убрать с политической шахматной доски одну из фигур и занять её место, но удержать власть на хоть какой-то длительный срок у них не получалось.
При этом значительный рост важности армии сопровождался ростом регионализации политики. Уже упоминавшаяся выше высокая степень автономность региональных структур от самой империи начинала играть злую шутку, если власть в столице переставала восприниматься как защитник интересов. Тогда провинциалы могли заключить союз с местным командующим и поддержать его в вооруженной борьбе за власть в империи. Ситуация вполне нормальная и привычная для поздней империи - победит сильнейший. А сильный правитель - это же хорошо!
С началом кризиса на границе эта логика поиска лучшего гаранта безопасности, чем есть сейчас, приведёт не только к нескольким узурпациям, но и повышению значения географии командования: в условиях роста варварской угрозы региональные элиты готовы были оказывать куда большую поддержку командующим в их регионах, надеясь, что это позволит тем лучше защищать их интересы. В результате борьба за власть в столице все сильнее приобретала новое измерение - борьбы региональных группировок за влияние на имперскую политику. Так в 5 веке всё сильнее было влияние региона, который был и самым проблемным - Галлии, так как местные региональные лидеры очень хотели добиться большей безопасности. При этом сам этот рост влияния совершенно не соответствовал экономической ценности данных территорий, но приводил к смещению фокуса внимания Империи на этот регион в ущерб интересам прочих.
Для военачальников в таких условиях стало куда важнее обеспечить безопасность владений их группы поддержки, нежели выполнять общие задачи. Например, именно по причине нежелания расходовать свои войска в борьбе с варварами в Испании перед началом новой схватки за власть в Равенне, провалилась попытка окончательно решить вандалльский вопрос в Испании. Военачальники просто поругались и увели войска на свои базы. То, что при этом была сорвана важнейшая для империи военная кампания, судя по всему, волновало немногих участников этой драмы.
Естественно, что усиление влияния региональных элит отразилось и на бюрократии. В условиях, когда меч вновь начал попирать перо, наместники провинций и их канцелярии стали все сильнее подпадать под контроль региональных элит. А это подрывало единство бюрократии, ещё более отдаляя части империи друг от друга. Получалось так, что только армия и была тем клеем, что удерживал империю вместе: пока она могла одерживать победы и тем самым поддерживать имперский авторитет, провинции оставались в её составе, но как только она начинает терпеть поражение за поражением - у региональных элит исчезает стимул пытаться всеми силами удержаться под её властью.
Не стоит считать, что все региональные элиты были потенциальными коллаборантами. Нет, империя и её жители не сдавалась без боя, и многие действительно цеплялись за саму идею империи, как важнейшей ценности. Но беда была в том, что в отличии от сенаторов, у которых владения были в разных провинциях, и потеря одной для них не была катастрофой, у многих региональных лендлордов земля была только в какой-то ограниченной местности. В случае, если эти земли выпадали из под контроля центральной власти, то куда им бежать-то? Некуда, потому что без доходов со своей земли они бомжи. Как метко отметил Хизер: “земельную собственность нельзя спрятать в карман и увезти с собой”. А империя с 406 года отлично продемонстрировала, что она вполне может вообще не вернуться туда, откуда ушла.
Поэтому, даже самые патриотичные патриоты, столкнувшись с реальностью, где Равенна и её армии проигрывали сражения варварам и отступали, а в Равенне регулярно сменялись властители, вынуждены были заботиться о том, чтобы сохранить хотя бы то, что имеют. А варвары были и не против, ведь они больше не разграбляли под ноль провинции, а готовы были к компромиссу ради расселения на новых землях. Раз империя была неспособна обеспечить защиту, то эти функции могли выполнять и германцы. Союзные или враждебные империи варвары попросту заменяли собой верхний этаж римской политической системы, оставляя нетронутым всю низовую провинциальную систему власти. Фактически для многих жителей империи толком ничего и не менялось - просто деньги теперь шли не в далекую Равенну, а в куда более близкую ставку местного варварского лидера. Поэтому и нет ничего удивительного, что век спустя многие галло-римские аристократы будут жить в мироощущении, что они все еще граждане империи, хотя по факту империи там уже давно не было.
И все это было бы невозможно, если бы у руля находился сильный и компетентный император, способный консолидировать чиновничий аппарат и армию. Но проклятьем Западной империи стала слишком долгая жизнь сына Феодосия Великого - Гонория, и то, что его племянник Валентиниан III не умер в младенчестве. В обоих случаях была бы яркая, но недолгая вспышка борьбы за власть, в ходе которой на трон мог сесть такой правитель, который мог бы удержать структуру империи от рассыпания. Но получилось как получилось. Жители империи, особенно имперские элиты, сопротивлялись варварам, раздиравшим её на клочки. Но они это делали пока верили в возможность Равенны снова начать побеждать. Когда эта вера иссякла - закончилась и империя, быстро рассыпавшись на отдельные фрагменты.