Красивое, породистое лицо выглядело изможденным и постаревшим, как будто всего за несколько дней мужчину поразил серьезный недуг. Тася замедлила шаг и оглянулась. Сердце заколотилось, как бешенное. На минуту ей показалось, что вот сейчас из-за угла появится Алёна с круглым, словно глобус животом. Проплывет выпуклой планетой в бездне своего личного космоса и скроется в собственной Вселенной.
Разумом Тася понимала, что никакого живота у Алёны еще нет, но воображение упрямо рисовало грозную картину, которую Тася просто не перенесла бы.
— Тася, — увидел ее Вадим и сделал шаг навстречу.
Она застыла на месте. Что еще приготовил бывший муж? Когда уже, наконец, он оставит ее в покое? Сколько можно издеваться? Вопросы, вопросы кружили в голове, пугая и заставляя настороженно смотреть ему в лицо.
— Тася… Здравствуй. Извини, что я так внезапно… Я бы хотел с тобой поговорить, если ты, конечно, позволишь, — криво улыбнулся Вадим.
— О чем? — настороженно спросила Тася.
Она с тревогой вглядывалась в когда-то такое родное и любимое лицо. Почему он так отвратительно выглядит? Заболел? Или что-то случилось в семье? Может, его избили?
Вадим вздохнул, снова поковырял носком ботинка асфальт и сунул руки в карманы. Он оглянулся по сторонам и вдруг вынул ключ от машины с брелоком, который тоже в свое время дарила Тася. Его выполнили на заказ, и Тася тогда так радовалась, что сюрприз удался.
— Не здесь…Может, пойдем в машину? Пожалуйста…
Тася молчала. Ей очень хотелось съязвить и припомнить Вадиму все гадости, что он устраивал в последнее время, пройтись по его несчастному виду и отправить с разговорами в такую новую и такую радостную семейную жизнь, но все слова словно испарились.
Никакой злости или злорадства не было и в помине. Тася даже рассердилась на себя: как можно? Этот человек принес ей столько страданий, а теперь явился, как ни в чем не бывало и просит побеседовать с ним? Но сколько бы ни пыталась она себя накрутить, в душе чувствовала лишь жалость.
— Пойдем, — тихо сказала она, и первая пошла к машине, стоящей неподалеку.
Села на переднее сиденье, оставив дверь приоткрытой. Нет, Вадика она не боялась, просто не хотелось убегать из теплого солнечного дня, ласкового ветерка и шума ранней листвы. Коробочку с меренгами Тася поставила прямо перед собой, на колени.
Вадим шумно устроился рядом. Он столько готовился к этому разговору, так пламенно сверкал глазами перед зеркалом (недаром в школе посещал театральный кружок) и проникновенно понижал голос, но почему-то сейчас не мог выдавить ни слова из подготовленного монолога. Всё казалось нелепым и жалким.
Покосился на бывшую жену, словно видел ее впервые. Короткие волосы небрежно взъерошены, но эта прическа совсем не выглядела мальчишеской. Наоборот, и мягкий каштановый цвет, и небрежно взлохмаченные пряди удивительно женственно подчеркивали нежный овал лица, открывали беззащитную хрупкую шею с выступающими позвонками, играли всеми оттенками в серых веселых глазах. Да, да, именно повеселевший взгляд заметил Вадим, когда Тася коротко на него взглянула. Хотя она даже не улыбалась. Но ее глаза почему-то жили сами по себе.
Она сидела, прилежно сложив руки на коробочке, перевязанной розовым бантиком. Брови вразлет немного нахмурились, а поза выражает нетерпение: мол, ну что тут у тебя, давай, быстрее, я тороплюсь…
Вадим уставился на ее тонкие пальцы с аккуратными розовыми ногтями, покрытыми бесцветным лаком. Такими слабыми и незащищенными выглядели эти детские ладошки. Вспомнил длинные фиолетовые когти Алёны и его затошнило. Скользнул взглядом по ногам с островатыми, плотно прижатыми друг к другу коленками. Заметил, что новая юбка явно короче тех, что Тася носила раньше. Не вызывающе коротка, как у Алёны, но открывает ровно столько, чтобы продемонстрировать достоинства, а остальное скрыть для фантазий.
— Я слушаю тебя, Вадим, — произнесла Тася и поправила ремешок часов.
Вадим словно очнулся. Он откашлялся и заговорил.
— Тася. Я… Утром я вернул все твои деньги на счет. Можешь проверить, вся сумма на месте.
Тася изумленно вскинула на него глаза. Что это? Где подвох? Но Вадим заторопился, как будто боялся не успеть сказать всё, что заготовил заранее.
— Ты прости меня, Тася! За всё прости! Я не знаю, что на меня нашло… Правда… — Вадим горестно вздохнул и отвернулся.
С минуту он пристально рассматривал, как мимо идут люди, возвращаются шумной стайкой из школы дети, поднимаются по крыльцу или выходят на улицу читатели библиотеки, прижимая к себе стопку книг. Так и не повернув головы, он продолжил.
— Я злился. Я так злился. На тебя, на весь мир! А главное, на себя… Тошно! Знаешь, как мне тошно… Запутался, как муха в паутине…
Он снова замолчал. Тася продолжала теребить розовый бант на коробке. Вадим решился на нее посмотреть. В ее длинных ресницах запутались солнечные зайчики. — «Какая она красивая», — совершенно искренне подумалось ему.
— А помнишь, Тася, помнишь, как мы ездили с тобой на озеро? Помнишь, наше любимое место? Ты еще там увидела бобровую хатку… Помнишь? Ты еще смеялась и говорила, что мы похожи на этих бобров… Всё в дом. А я помню твои глаза в тот момент. Такие светлые, распахнутые, бескрайние, прямо как само озеро перед нами. Помнишь, как мы были счастливы? — помолчав, обронил Вадик.
Тася с сочувствием и жалостью посмотрела на него. Он заметил и застеснялся, опустил ресницы, прикусил губу, напряженно нахмурился.
— Если хочешь, Тась, я уеду из квартиры. Перебирайся туда. А я… я начну всё сначала. И докажу тебе, что я не тряпка…
— Я бы все равно не смогла жить в той квартире, — задумчиво сказала Тася. — Не надо, Вадим. Ничего не надо. Спасибо, что вернул деньги, а остальное… Остальное неважно… Я пойду, обед давно кончился, меня будут искать…
— Нет, подожди! — воскликнул он. — Подожди. Если хочешь, я продам квартиру и половину денег отдам тебе. Так будет честно… Ты сможешь купить себе жилье.
Тася отрицательно покачала головой и собралась уже выйти из машины, как вдруг Вадим крепко схватил ее за руку и начал убеждать, что сделает именно так и совсем скоро переведет ей еще денег, что он часто думает о ней и мучается от того, как всё разрушил по глупости и собственными же руками. Его голос становился то громче, то тише, то прерывался, то снова возрастал, он говорил, говорил, говорил…
И Тася слушала. Как завороженная. Словно попала под гипноз чернявой золотозубой цыганки в пестрых грязноватых по подолу юбках. Стоит, замерев на месте, и послушно кивает головой. Вот только прямо на глазах исчезают не деньги, колечки и сережки, а ее решимость и уверенность, что Вадим — это прошлое.
***
К вечеру нестерпимо разболелась голова. Расставшись с Вадимом, Тася весь день гоняла по кругу одни и те же мысли. Они монотонно крутились, как белье в барабане стиральной машины.
Вспоминала слова Варвары Аркадьевны о том, что нужно верить не только в Бога, но и в человека. Вадим вернул деньги, получается, не такой он плохой, каким хотел бы казаться. Тася всегда видела в нем хорошее. Все этому удивлялись.
Вадим — махровый эгоист, думающий только о себе. Окружающие пожимали плечами и старались не иметь с ним общих дел. Трудно. Тянет одеяло на себя, не терпит критики, обижается, как ребенок, может в отместку сделать мелкую пакость. Скользкий, как однажды сказал о нем один из преподавателей.
И только Тася чувствовала, что за всем этим наносным самодовольством скрывается ранимый и неуверенный в себе человек. Надел маску высокомерия, а стоит поскрести ногтем слой сажи, как под ним обязательно блеснет позолота. Сначала тусклая, а потом всё ярче и ярче.
Тася знала, что Вадим мог быть заботливым и внимательным, щедрым и искренним. Редко, но такое бывало. Как осенью сквозь хмурые низкие облака изредка пробивается тонкий золотой луч солнца, так и в Вадиме иногда открывались добрые качества. Однажды Тася заболела. Поднялась высокая температура, которая держалась несколько дней и не сбивалась никакими лекарствами. Вадим взял отгулы на работе, искал врачей и поднимал все свои связи, консультировался с матерью, какие народные средства можно использовать и даже за безумные деньги пригласил на дом гомеопата.
Долго потом в аптечке лежали пачки с круглыми сладкими шариками, пока не истек срок хранения. За чудо-лекарством Вадим не поленился съездить на другой конец города, да еще и отстоял длинную очередь. Поправилась Тася также неожиданно, как и заболела. Проснулась утром, а температуры больше нет.
Вадим, впрочем, тоже сразу потерял к ней интерес. Этим всплеском заботы он словно опустошил весь накопленный ресурс сопереживания, доступный ему в принципе. Поэтому уже на следующий день с каменным лицом выслушивал оправдания Таси, почему она не успела приготовить ужин, а потом демонстративно уехал и вернулся только ночью. Тася не спала, нервничала, прислушивалась и ждала, меряя шагами квартиру.
Варвара Аркадьевна заметила, как грустна и бледна Тася за вечерним чаепитием. Головная боль становилась всё сильнее и, в конце концов, девушка извинилась и отправилась к себе. Хотелось зарыться в постель и не высовывать носа. В голове бушевала буря. В шумных волнах кружились корабли-мысли, которые разбивались о камни и превращались в осколки-мыслишки.
Они преображались в обрывки воспоминаний, картинки, где Вадим нежно держит ее за руку у озера, где он с ледяным взглядом укоряет ее за опоздание на концерт, где раздраженно поджимает губы, когда она рыдает над очередным тестом, где смотрит на нее с отчаянной надеждой в машине и клянется, что совершил ужасную ошибку.
Тася выпила таблетку и крепко заснула. Но и во сне она кого-то спасала, от кого-то убегала, куда-то падала и звала на помощь.
А под утро буря утихла, уступая место рассвету. По измученному лицу девушки скользнул веселый солнечный луч, под окнами в кустах сирени защебетали птицы, тихой трелью прозвонил будильник.
Тася открыла глаза и еще некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к легкому звону посуды на кухне и запаху гренок, которые с таким удовольствием готовила Варвара Аркадьевна к завтраку.
Тася улыбнулась: лентяйка. Она знала, что хозяйка уже давно проснулась, держась за спинку стула, выполнила неизменные па и протерла лицо, шею и декольте кубиками льда. Сейчас Тася выйдет из комнаты и увидит прямую спину в кипенно-белой блузке, высоко забранные седые волосы и нетерпеливо постукивающий невысокий каблучок черной туфли.
Тася потянулась, встала и заглянула в зеркало. Под глазами были едва заметные тени, но в голове вихрем кружились новые мысли и надежды, как будто жизнь заиграла яркими красками.
С удивлением Тася обнаружила, что в этом предвкушении нового есть всё: поиск и покупка жилья, милые сердцу уютные мелочи, которыми она заполнит свой и только свой дом, новоселье, куда придет Светка с мальчишками и суровым Валентином Петровичем, и приедет Варвара Аркадьевна с чудесным старомодным подарком, много всего…кроме Вадима.
На всякий случай прислушалась к себе снова и даже произнесла вслух, по слогам: Ва-дим. Последняя буква долго дребезжала на губах. Тихо. Ничего. Пусто. Тася улыбнулась своему отражению, взъерошила волосы и побежала рассказать радостные новости хозяйке дома.
***
После встречи с Тасей настроение у Вадима улучшилось. — «Черт с ними с этими деньгами, как пришли, так и ушли», — думал он, барабаня пальцами по рулю в такт музыке. — «Главное, Таська поплыла, не устояла», — самодовольная улыбка появилась сама собой.
Теперь можно при случае попросить ее сказать пару добрых слов и при шефе. Разумеется, продавать квартиру он не собирается. Это так, для красного словца. Зато, какое восхищение вспыхнуло в глазах бывшей. У этой дурочки всегда в голове были романтические представления о жизни. Неслучайно мрачное повествование Достоевского так привлекало его жену. Принести себя в жертву ради мужчины — это так возвышенно. А еще и если отказаться от родных и быть готовой к всеобщему осуждению и даже изгнанию — вот это катарсис для души.
Никогда Вадим не понимал таких убеждений, но в женщинах их приветствовал. Это ему льстило. Другое дело, что женщины, столкнувшись с его себялюбием, не готовы были жертвовать собой, и даже наоборот, начинали требовать жертв от него. Приходилось расставаться.
А потом появилась Тася. И начала его слепо боготворить. Сотворила из него даже не кумира, а идол. Душила своей любовью, утомляла, бесила, но…надо сказать, теперь этих ощущений недоставало.
Поэтому Вадим был не прочь заново возродить и отреставрировать свою любимую фигуру — треугольник. Только поменять женщин местами. Алёна станет его законной супругой, а Тасю он будет придерживать, как верную свою обожательницу. На всякий случай.
И потом, так приятно осозновать, что где-то совсем рядом есть человек, который снимет последнюю рубашку ради тебя, и как преданная собачонка будет терпеливо ждать у двери. С Тасей можно поговорить по душам, пожаловаться, Алёна ничего этого не понимает. Делишься с ней переживаниями, а она сидит с пустыми глазами и думает: надо записаться на маникюр.
Вадим так расслабился, что не заметил, как красный свет сменился зеленым. Загудели нетерпеливо машины. На удивление он остался спокоен, не торопясь, он нажал на педаль газа и снова погрузился в размышления.
Всё детство ему приходилось лавировать между двумя женщинами: матерью и бабушкой. Отец, тихий и безмолвный человек, всегда оставался в стороне и не вмешивался в вечное противостояние женщин. А Вадик старался урвать выгоду для себя. Матери он говорил одно, бабушке — другое, а в итоге они, перессорившись между собой, покупали внимание и расположение Вадика. Это было удобно. Он научился мастерски жаловаться матери на бабушку и наоборот. Из его уст каждая слышала то, что хотела слышать.
— Нет, бабушка, я не буду конфеты. Мама говорит, это вредно, — вздыхал семилетний Вадик и печально оттопыривал губу.
— А мы ей не скажем, — подмигивала баба Римма, открывая коробку дефицитного шоколадного ассорти. — Мать твоя помешалась, конфеты ребенку жалеет…
— Ты ел конфеты у бабушки? — строго спрашивала мать дома, проницательно глядя в глаза.
— Нет, мамочка. Ты же не велела, — совершенно искренне отвечал Вадик.
— Умница! — расцветала мать, — а что положено послушным мальчикам? А? Немножко кон-фет! Главное, знать меру, — декламировала радостно Галина Ивановна.
Так и рос сообщником двух женщин, конкурирующих за его любовь и внимание.
— Ну и пожалуйста, мне бабушка купит, — кричал в злости Вадик в старших классах, выклянчивая джинсовую куртку или магнитофон.
Допустить этого мать не могла и уступала сыну. Влезала в долги, отказывала старшей дочери в необходимых зимних сапогах (ничего, еще побегаешь в старых), но прихоти Вадимчика исполняла.
— Мама обещала дать денег, но только в конце месяца, и то это не точно, — горестно бубнил Вадик, сидя у бабушки на кухне.
Баба Римма молча вставала и лезла в жестяную банку из-под кофе, где хранилась небольшая пенсия. Она пыталась скопить деньги на вставные зубы, но получалось плохо. Да и зачем ей уж на старости лет эти челюсти, жить-то осталось всего ничего. Уж как-нибудь так обойдется. А Вадик молодой, ему и в кафе хочется девушку сводить, и в кино, и обновку какую прикупить.
Вадик улыбнулся воспоминаниям. Ловко он умудрялся крутить обеими. Сейчас выжившая из ума бабка доживает где-то в доме престарелых. Кое-как туда сбагрили, пришлось знакомых подключать.
Когда бабушка впала в деменцию, ухаживать за ней на дому стало невозможным. Галина Ивановна заикнулась о том, чтобы устроить мать в частный пансионат, где хороший уход и наблюдение врачей. Но это кругленькая сумма. А Вадик только-только рассчитался за квартиру, хотелось пожить для себя.
А бабка… Ну, что она соображает? Ей какая разница, где сидеть и разговаривать с несуществующими людьми, покойниками, которых она видит рядом, давным-давно умерших родственников. Баба Римма не узнавала ни его, ни свою дочь. Смысл тратить большие деньги? Вадим отказал, и в психо-неврологический интернат, расположенный где-то далеко за городом, ни разу не съездил. Тасе врал, что бабушка живет в чудном месте, а он, ее любимый внук, всё оплачивает.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Безрукова Марина