Октябрьские сумерки примерно с четырёх до пяти часов пополудни вызывали во мне приступы меланхолии и тоски. Особенно в юности и особенно перед дождём, когда природа пыталась выкашлять дождь, но её била судорога ветра или сразу после осадков, когда сначала всё было светло и мокро, но на глазах становилось тёмным и блестящим. Мне было трудно идти по этому мостику. Мир казался совсем неопределённым, неоформленным и пугливым. И я становился пуглив и признавался, что у меня нет особых свойств, кроме нарастающего опасения быть никем и никогда непризнанным и неузнанным.
Потом, когда наступал совсем уже вечер, мне становилось легче — дышать и жить.
Сегодня классический, нарядный дождливый октябрьский вечер.
Он так прекрасен, так неэгоистичен, задумчив и трогателен.
Дождливый вечер второй половины октября — лучшая, по-моему, метафора, киноискусства.
Всё мерцает, все дробятся в сиятельных лужах, мокром асфальте, набрякших фарах, доброжелательных фонарях: люди, крыши, листья, вывески, всё отражается во всём.
И тоска случайности жизни, которая посещала меня в юности в это время, пропала совсем.
Иду и любуюсь октябрьской вечерней кинолентой. Любуюсь, как один из множества её участников. Здесь нет главных ролей, все эпизодические и актёры так увлечённо, прекрасно играют!
Переступают через лужи, топорщат зонтики, разводят сырость руками, складывают мокрые губы в ожидании капли или поцелуя, переговариваются между собой еле слышно, заговаривают дождь, преданно ждут транспорт, заходят в магазины и отражаются, отражаются, отражаются в чьих-то счастливых глазах.
Я поднимаю глаза и вижу фиолетовое окошко. Я опускаю глаза и вижу фиолетовый блик. Я рад, что могу связать их в одну историю, ни начала, ни окончания которой я не знаю. Но я разглядел это окошко и этот блик роскошного цвета и значит, могу быть неведомым никому режиссёром.
