"Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя," - так начинается "Лолита" - один из величайших романов двадцатого столетия и, безусловно, один из самых значительных, когда-либо написанных по-русски. А вот его последняя фраза: "Говорю я о турах и ангелах, о тайне прочных пигментов, о предсказании в сонете, о спасении в искусстве. И это – единственное бессмертие, которое мы можем с тобой разделить, моя Лолита", и мне решительно непостижимо, каким образом, впитав в себя хотя бы два этих маленьких отрывка, читатели, оставившие уже далеко за собой "Колобок" и "Репку", могут рассуждать о склонности автора (не Гумберта густопсового, но именно Набокова) к порнографии или даже к педофилии.
Мне с "Лолитой" повезло, причем дважды. В первый раз в 1980, когда я за один присест проглотил одолженную на несколько часов у знакомых книгу, бог знает каким образом привезенную из Америки. Проглотил на новенького, не имея еще ни малейшего понятия о точном сюжете романа и об отзывах о нем. Во второй же раз - десятью годами спустя, когда "Лолиту" можно было купить совершенно свободно и мне посчастливилось получить в руки удивительное издание, в котором основному тексту было предпослано вступление, написанное, конечно, самим Набоковым, но замаскированное под некое предисловие издателя, занимающегося публикацией гумбертовых дневников. Из него следовало, что их автор скончался в тюрьме от болезни сердца, не дождавшись суда, а Лолита, как слышно, умерла родами, причем эта дата отстоит от смерти Гумберта ровно на 40 дней. Согласно же христианским канонам, данный срок после смерти — время, когда определяется вечное место пребывания души в раю или аду. До сороковин душа находится в нашем мире, а спустя 40 дней ее навсегда провожают в мир иной. Гумберт - Лолита; тело - душа, и дабы еще раз подчеркнуть это неразрывное единство, Набоков повторяет его в первой же фразе романа и манифестирует в последней. А между ними мы становимся свидетелями постоянных мук его и ее, на грани рая и ада, а иногда одновременно и там, и тут. "Несмотря на наши ссоры... ужасную безнадежность всего, - я все-таки жил на самой глубине избранного мной рая. Рая, небеса которого рдели, как адское пламя, но все-таки рая..." Это Набоков о педофилии?
Тема поисков потерянного рая, принципиальной невозможности вновь достичь его тем, кто уже когда-то был из него изгнан, есть одна из глубинных тем русской литературы XX века. От "Вишневого сада" через Бунина и Набокова к Веничке, который не может и никогда больше не сможет добраться до своих Петушков. Набоковскому вкладу в эту тему посвящено вступительное эссе Виктора Ерофеева к "Другим берегам" (Ленинград "Политехника" 1991), некоторые примечания Сергея Ильина к переведенной им "Аде" и, наверное, многие другие исследования. Наша задача состоит не в цитировании, критическом разборе или повторени их, но в выделении того, что имеет непосредственное отношение к "Лолите".
Величайшим счастьем и величайшим несчастьем Набокова были его детство и отрочество, наверное, самые безмятежные среди всех русских писателей, включая, пожалуй, и Льва Толстого. На наш взгляд, именно в нем писатель видел наиболее возможное приближение к раю на земле. "Все так, как должно быть, ничего никогда не изменится, никто никогда не умрет" ("Другие берега") - этим видением, этим миражом Набоков был ослеплен навсегда и во многих романах описания отдельных его фрагментов подобно стеклышкам калейдоскопа образуют с сюжетными линиями все новые и новые узоры. Мы видим их в "Себастьяне Найте" и "Машеньке", "Подвиге" и "Пнине" и, конечно, в "Лолите", которая вся построена на доказательстве невозможности вернуть утраченное детство и обреченности человека, который в этой попытке губит сначала свое тело, а потом и душу.
Были ли у Лолиты предтечи? О да, признается Гумберт и рассказывает поэтичную историю своей первой юношеской любви. Но та девочка давно умерла, и вот спустя половину жизни Шарлотта водит его по дому, который ему абсолютно не нужен, и жить он тут не намерен, и уже нащупывает в кармане расписание поездов, но тут впервые видит Лолиту, загорающую на веранде. "... и затем, без малейшего предупреждения, голубая морская волна вздулась у меня под сердцем, и с камышового коврика на веранде, из круга солнца, полуголая, на коленях, поворачиваясь на коленях ко мне, моя ривьерская любовь внимательно на меня глянула поверх темных очков... Четверть века с тех пор прожитая мной сузилась, образовала трепещущее острие и исчезла". Откровение на американской веранде было, таким образом, только следствием того "княжества у моря" в страдальческом отрочестве рассказчика.
- Это была моя Ло, - произнесла она (Шарлотта - БД), - а вот мои лилии.
- Да, - сказал я, - да. Они дивные, дивные, дивные.
Гумберт предпринимают безумную попытку вернуть прошлое, но, увы, машины времени невозможны, и вот гибнет несчастная дурочка Шарлотта, затем Куилти похищает Лолиту, а потом Гумберт находит ее, ужасно некрасивую, расплывшуюся перед близкими родами, и умоляет уехать с ним ("Будем жить, поживать, да добра наживать"), но Лолита прекрасно понимает, что время не повернешь вспять. Сам рассказчик тоже приходит к такому же выводу, когда, уже затравленный полицией, оказывается на высоком холме, под которым находится школьный двор с играющими детьми. Благодаря необыкновенной чистоте воздуха он может слышать любое слово из этого веселого детского водоворота, и тут его пронзает мысль, что в этом хоре он не слышит голоса Лолиты.
Одним словом, надо быть богом, чтобы, как писал Борхес, вслед за уничтожением земли видеть, как она, зеленея и лучась, вновь восстает из моря, и находить в траве шахматные фигуры, которыми сражались накануне. Человеку подобное недоступно.