— Ну, и как ваше расследование?– обратился к чёрному человеку зашедший мужчина-врач.
Я вспомнил его. Он тогда, тем утром, когда нас привезли, принял командира и исчез.
— Да знаете, попахивает оккультизмом, – ответил чёрный человек.— Все здесь поклоняются каким-то вязаным носкам, которые явил миру этот неизвестный писатель.
— Я вам скажу, как главный госпитальный врач. Если такие раны так быстро заживают, то это нужно только приветствовать. И меня нисколько не смущает, чья в этом заслуга. Носков или писателя, – сказал врач.
— Скорее, заслуга той, кто связала эти носки, – произнес я.
— Конечно. Конечно. Думаю, вы правы, – ответил мне врач.— Как долго ещё будет продолжаться ваше расследование? – обратился он к черному человеку.
— Да, в общем-то, мне больше нечего здесь делать. Ни один человек здесь не пожелал сотрудничать со следствием. Единственное, я хотел бы взять одну пару носков на экспертизу, –ответил тот.
— Носки на экспертизу? – уточнил врач, улыбнувшись и не понимая озвученного.
— Да-да. Вы не ослышались, –ответил чёрный человек.
— Если никакого преступления вы не выявили, то на каком основании мы должны вам предоставить носки? – врач удивленно вскинул брови.— Вы не находите это чересчур?
— Я нахожу в этом госпитале всё чересчур, – парировал чёрный.— Что ж, раз такое дело, тогда до новых встреч. Да, писатель?.. – вопросительно произнёс он, проходя мимо меня по пути к выходу.
Вскоре дверь захлопнулась, и ребята как-то оживились.
— Ну что, и вправду вижу, легче вам, ребята, да?– спросил врач.
— Да уж, скорости нам не занимать. Быстро выздоравливаем, – подтвердил Мироныч.
Врач подошёл ко мне и сказал:
— Писатель, а как вы поняли про их свойства чудесные?
— Да сразу так и не скажешь, –растерялся я.
— У вас, вижу, полный порядок. Как и у вашего товарища, – врач кивнул в сторону Ильи.
— Да, похоже, нам повезло, – сказал я.
— Выписывать вас пока рано. Побудьте ещё с нами, ради Бога, – ответил врач.— Что-то и вправду поменялось в госпитале тем ранним утром. У нас не зафиксировано с того времени ни одного летального исхода, даже с большой кровопотерей. Вы понимаете? Я не могу не верить в чудо. Пусть я и сам какое-то отношение имею. Но всё-таки в моей практике такое впервые, – медленно проговорил он.
Потом он подошёл к тем лежачим, которых совсем недавно допрашивал чёрный человек.
— Ну что, господа, правда, легче стало с носками? Уж очень много раненых. Забегался, – произнес он, немного склонившись и как бы оправдываясь.
— Не поверите, доктор, но это так. Правда, легче. Пусть на малую чуточку, но весьма ощутимую, – ответил обгоревший замотанный солдат.
— Держитесь! – доктор наложил свою руку поверх руки раненного, коснулся его и пошёл на выход.
— Товарищ военврач!– обратился кто-то из лежачих слабым сиплым голосом.
— Слушаю вас, –отреагировал доктор.
— А можно мне такие же носки? Как-то утихомирить боль немножко, – произнёс сиплый солдат.— Вроде, ребятам чуть легче. Поди уж, братцы не обидятся. Лежу тихо молчком, а в глубине от боли, уж поверьте, я кричу, как не знаю кто. Устал я вести эту двойную жизнь. Терпеть и молчать, и неслышно кричать, – немного прослезившись, добавил он.
— Вы уж простите. Но носки эти не являются медицинским оборудованием нашего госпиталя, и я за них не отвечаю, – ответил врач.— Если ребята поделятся с вами, то конечно, надо пробовать, – добавил он и пошёл на выход.
— Ну что, братцы, не дадите хоть один носок? Хоть как-то боль унять. Уколы эти не очень то помогают. Кажется порой, что то самое место, куда уколы тычут, болит ещё больше, чем сами раны, – проговорил сдавленно сиплый лежачий.
— Ну, мужики, снимите-ка с меня хоть один носок, да напяльте тому бедняге,– сказал обгоревший.
Близсидящие мужички помогли решить задачу, и на осипшем уже был одет носок.
Немного погодя мужичок на растяжке отдал носок ещё одному парню, который совсем недавно лишился руки. По рассказам постояльцев, ее до последнего пытались сохранить, но не получилось. Более того, и после частичной ампутации оставшаяся часть руки не хотела заживать и перенимала участь её удалённого фрагмента.
В общем, спрос на носки был крайне велик. В нашей палате оставалось всего две пары. Неизвестно, были ли задействованы остальные носки нашей группы. Всего ведь в коробке было десять пар.
— Слушай, писатель, надобно ещё носков, - сказал Адриано. — У нас вон сколько лежачих. Нехватка катастрофическая. Да и я, собственно, полежал в окопе холодном существенно, а скоро на побывку домой к жене… Хотелось бы потенциал свой, так сказать, восполнить, – с намеком сказал он следом.
— Я вот слушаю и думаю, что там Андрюшка задумал. А он о насущном, оказывается, – засмеялся солдат на растяжке.
— Вот именно, о насущном! Что, как не это, и есть насущное? – Адриано стал причёсываться от возникшей неловкости.
В палате снова зазвучал смех, правда, с какой-то тоской в конце.
— Это вам, понимаешь, не тяп-ляп. Непросто природу свою животную пристроить, – чуть ли не обидевшись, сказал Адриано.
— Это я согласен, – подтвердил я.
— Вот, писатель, молодец. Хоть ты меня поддержи, – расправился Адриано.
— Да что тут сказать. Это вовсе не низменные потребности наших тел. В первую очередь в этом нуждаются души, – сказал я.
— Вот! – подняв указательный палец, кивнул Адриано.— Я и говорю, душа болит, а вы всё ха-ха да хи-хи, – укоризненно добавил он.
Илья улыбнулся и посмотрел на меня.
— Вообще, наверное, всё, что происходит между влюблёнными, между женщиной и мужчиной, чем бы они не занимались, всё, абсолютно всё, является частью их соития. Не только само их ложе, а всё, что предшествует ему, и всё, что после него, – подумал я и внезапно понял, что проговорил это вслух, и ощутил на себе взгляды товарищей. Мироныч с какой-то тихой улыбкой затаился и молчал.
— Ну, ты дал, писатель! – заморгал Адриано.
— Верно, парень! Верно! – сказал спокойно Мироныч, причесав пальцами брови, которые у него вытаращились, как у какого-то жука.
— Да уж, ты загнул, конечно!.. – протянул Илья.
Адриано как-то быстро затих, словно успокоившись, и задумался о чём-то далёком, закатив глаза и перестав моргать.
А в нашу палату снова проскользнула тень чёрного человека. Оказалось, что он нас ещё не покинул.
— Что, писатель, всё байки травишь?– спросил наш допросчик.— В общем, я изымаю пару носков на экспертизу. Ну, давайте, давайте. Кто там их напялил? Этикетка осталась? Коробка? Адрес? – стал донимать он со своими вопросами.
— Ну, вообще-то, ребятам только надели их, – сказал я.
— Значит, снимайте, – велел чёрный человек.— Или мне что, снова открыть вопрос о том, как двое неизвестных взяли в руки боевое оружие и, оказавшись на боевых позициях противника, препятствовали продвижению нашей армии? –пригрозил он.
— Да снимите с нас, братцы. Полежали уж. Пора и честь знать, – сказал солдат на растяжке.
С раненых сняли носки и бросили на тумбочку перед чёрным человеком.
Он надел со скрипом свои чёрные перчатки, взял в руки носки и озадаченно взглянул на нас:
— Что, даже не воняют? Ни разу не стираные?
— Ни разу!– сказал Илья.
Черный человек осмотрел их и, ничего особенного не увидев, бросил в пакет.
— Ну что, писатель, трави дальше, –сказал он сквозь зубы, будто не размыкая рта, и пошёл на выход.
— Вот зараза! Было две пары. Осталась одна, – сказал Мироныч.— Кто же всё-таки связал эти чудо-носки? – задумчиво произнёс он.
— Та, в которую влюблён наш писатель заочно, – напомнил Илья.
— Это я уже понял. Это, можно сказать, общеизвестный факт. Но ещё хоть бы какие-то подробности были. Может, она могла бы ещё связать, – сказал Мироныч.
— Ага, на весь фронт одна!– с сомнением произнёс я.
Потом объявили ужин. И вечер тяжёлыми фиолетовыми тучами сложился во что-то единое и плавно приближался к нашим окнам. Наконец, приблизился вплотную и, закрыв собой просвет, словно дышал на стёкла, отчего они запотели. А после внезапно рухнул и завалился набок, словно уставший гигант, державший весь день этот небесный свод, который из-за бомбардировок и перестрелок уже давно весь был расшатан, и раз за разом раскачивался, как крышка над кастрюлей с кипящей водой.
Мы снова пошли в столовую. Войдя в зал, мы попали в небольшую очередь. На ужин, к нашему удивлению, было гораздо больше желающих, чем на завтрак или обед.
А потом совсем неожиданно кто-то зашёл со спины. Я обернулся и увидел «не наших», которые решили стать нашими в тех самых окопах.
Они были невредимы, и стояли на своих ногах. Более того, казалось, были здоровее здоровых.
— Помните нас? - обратился один из них.
— Да уж, сложно вас забыть, ребята. Но сложнее вас теперь узнать. Как новенькие, если это вы, конечно, –ответил Илья.
— Вы помогли нам, и мы этого никогда не забудем, – сказал тот, кто первым обратился.
— Я уж подумал, что вы скажете, дескать, вы помогли нам, и мы вам этого никогда не простим, – усмехнулся я.
— Да нет, это от души. Мы больше не хотим на ту сторону. Уже подали заявление, чтобы перейти к вам, – ответил первый.
— Те носки нас исцелили, и мы их передали сёстрам. Здесь уже никто не удивляется, это никому не кажется странным, будто так должно было быть, – сказал второй из новых наших.
— А ваши однополчане-то лишились ног вроде бы, мы слышали, – сказал я.
— Похоже, это нам знак, что не на той мы стороне были, – сказал первый.
— Чудо может быть только на стороне света, – просто сказал я.— А солнце восходит на востоке. А на западе оно падает и гаснет, и всякий, кто идёт на запад, попадает в западню, где вместо солнца манят фонарём, – закончил я.
Мы пожали друг другу руки и разошлись.
Дождавшись своих порций, мы направились к столу. Уселись и приступили к ужину, и тут же за наш стол поставили ещё три подноса. Я не обращал внимания, кто усаживался с нами. Просто смотрел в свою тарелку.
— Ну, ребята. Как дела-то? – сказал знакомый голос.
Я поднял голову и увидел командира, а рядом с ним и Дрозда, и Костю.
— Сидят, понимаешь, как не пришей кобыле хвост! – засмеялся командир и подал руку.
— Рад вас видеть всех! – поздоровался Илья.
— И мы вас! – ответил Костя.
— Гляжу, всё в порядке, – я обвел взглядом всю компанию.
— Чего-чего, писатель, но это в действительности верно. Раны затягивались практически на глазах, – ответил командир.
— Да, никогда не забуду лицо доктора, который зашёл к нам на следующее утро, – усмехнулся Дрозд.
— Это да. Такая же песня, – сказал Илья.
— Я также никогда не забуду и Воробья, – добавил, погрустнев Дрозд.
— А как же этот, следопыт? – спросил я.
— Несколько раз допрашивал. Всё пытался скрутить сюжетец в сигаретку, да выкурить, – ответил командир.
— И чего?– спросил Илья.
— Да чего-чего, у него из курительных принадлежностей одни только губы. Дрозд ему и предложил свой мундштук, – подмигнул командир под смех Дрозда и Кости.— В общем, оружие я вам не давал. Вы ни в кого не стреляли, – добавил он.— Правда не всегда нужна.
— Понятно, –произнёс я, разламывая кусок трески в картофельном пюре, усыпанном крупными обрезками моркови и лука.
— На самом деле, ребята, мы вам очень благодарны. Мы без вас, наверное, и не выбрались бы, – сказал командир под кивки Дрозда и Кости.— Только ума не приложу, куда девался Воробей, –добавил он, ухватившись за свой скалистый лоб и опрокинув стакан компота чуть ли не одним глотком вместе с фруктами.
— Думаю, мы скоро узнаем, где он, –сказал я.
— С чего ты это решил, писатель?– спросил Дрозд.
— Чудо не коснулось одного. Оно передалось всем, – уверенно ответил я.
— Ты про что? – Костя вопросительно взглянул на меня.
— Здесь, в госпитале, с нашим прибытием многим тяжёлым стало намного легче, – ответил я.— Я думаю, мы теперь все связаны нитями пряжи, из которой были сделаны эти носки.
— Ты даже больше веришь в чудо, чем оно есть на самом деле, – сказал командир.— Такое ощущение, что ты, как ребёнок, всё это выдумал, а мы поверили. Ты раздул его, как шарик, из фантизийно-допустимого в очевидное, случившееся, – добавил он.
— Какие вам ещё нужны доказательства, чтобы наконец избавиться от всякого рода сомнений и принять его, как оно есть, – спросил я.— Сомнения нас всегда ограничивают.
— Ладно, писатель. Ладно!– хлопнув меня по плечу, человек-гора поднялся из-за стола. И мы, прикончив ужин, тоже поднялись, молча, пожали друг другу руки и разошлись.
По возвращению в палату все уже как-то затихли и разлеглись по местам. Окна залили уже ночные чернила, и я тоже сразу улёгся, обратившись лицом к той самой надвигающейся ночи, которая казалось такой тёмной и густой.
Кто-то погасил свет, оставив только дежурное освещение, и я смотрел на его отсвет в стекле, пытаясь представить снова Её.
Я даже не понял, закрыл ли я глаза или нет. Но в один момент её большие глаза взглянули на меня прямо из окна. Я подскочил, оглянулся.
Все лежали. Кто зубами скрипел, кто во сне своём звал кого-то, кто-то сдавленно что-то кричал и стонал, ну, а кто-то храпел так, словно дикий зверь в свой брачный период сообщал о готовности к спариванию…Похоже, это был Адриано.
Я отвернулся от них и снова попытался заснуть, но из-за всех этих звуков было сложно переключиться на мысль, ведущую в дивный, цветущий, раскидистый сон.
Плюс ко всему слышны были шаги по коридорам, скрип дверей, лязг вёдер, шорканье и плюханье половой тряпки, колёсики каталки, костыли и разговоры. Слышны были и подъезжавшие к центральному входу «буханки», и выгрузка новых раненых.
Снова и снова смотрел я в стекло совсем застывшей ночи, пытаясь нащупать взглядом хоть одну звезду, но видел лишь отсвет дежурного освещения и просто глядел на него.
Я закрыл глаза и опять увидел её большие глаза. А когда открыл — снова зеленоватый отсвет дежурного освещения и ярко-жёлтую дверную щель.
Я лёг на спину, расправившись к небу всем телом своим, представив отсутствие всяких пролётов и крыши над собой. И через некоторое время тело словно стало легче в два раза, и оттого будто парило, а не лежало на койке. Койка как будто лишь заземляла его, чтобы оно совсем не взлетело.
Потом я увидел её, как она вяжет, сидя на диване, а за окном на столбе какие-то светящиеся крылья.
Я пытался запомнить свой недолгий сон, но запомнил лишь это и проснулся. Я осмотрелся. В палате всё так же обитали вздохи, выдохи, стоны, скрипы, хрипы, храпы, кашель, чахотка и многие другие звуки. Они, как саранча в Волгоградской степи, даже самой горячей ночью были на месте.
Я снова пытался заснуть. В этот раз не спал я один. Даже тяжёлые были во сне. А я все пытался вспомнить черты её лица. Но не мог, потому как не успел запечатлеть их в своей памяти.
Потом я видел мглу. Кромешную. Стало всё черным-черно. Или сказать точнее, я не видел ничего. Но стал слышать. Слышать разные голоса.
— Увидишь трупы, кричи, –говорил, кто-то кому-то.
— Так, это ж наш, – говорил снова кто-то.
— Вот ещё, –раз за разом повторялись слова.
— А это не наш, –приговаривал ещё кто-то.
— Увидишь трупы, кричи, – повторял тот первый кто-то.
— Сколько же их здесь...
Раз за разом повторялись одни и те же фразы незнакомыми мне голосами. Мне казалось, я слышал их всю оставшуюся ночь.
И этот ни с чем несравнимый запах. Мне снился запах выжженной земли и выгоревших тел. Он был настолько резким, что я слышал собственный кашель, который звучал почему-то откуда-то сверху. Это меня настолько удивило, что я наконец очнулся. Я открыл глаза, уже было светло. Но небо не впускало золотое солнце. Оно было серым и мутным, холодным и мёртвым.
Я осмотрелся, а в палате уже никого не было.
— Что такое?– подумал я.
Не было даже Ильи.
— Это что ещё за новость?..– произнёс я вслух.
За дверью в коридоре тоже никого не было слышно.
Я посмотрел в окно и увидел, что вся округа была запорошена каким-то грязным, серым снегом. И никого вокруг… Ни одного человека на улице не было. Я подскочил и сильно запаниковал от непонимания того, что случилось, пока я спал.
Потом я не нашёл одежды и тапок. В палате словно никогда никого не было. Никакой одежды и никаких тапок.
Я взял белую простынь и обмотался ею, как древний римлянин или грек.
Я вышел в таком виде в коридор. В нём жило только эхо. Оно тотчас же отринуло от двери нашей палаты и полетело вдаль по коридору, разделившись, влетело в открытые двери и бросилось в лестничный пролёт с каким-то неведомым грохотом, словно бы кто-то не сумел донести пианино, и оно просто рухнуло вниз. Абсолютно безжизненная тишина, в которой любой даже самый тихий звук становился громом.
— Здесь кто-нибудь есть? – крикнул я в пустоту коридора.
И пустота десятки раз мне повторила мой же вопрос. Он звучал и где-то в конце коридора, и в пролёте, и где-то на этажах, и где-то в фойе.
Спину мою схватил очень цепкий озноб и скоблил чем-то корявым мне между лопаток.
Я попытался вырваться из его мерзких клещей и бросился по коридору. Но эхо размножило меня, и я будто сам себя догонял несколько раз. Я пытался сбежать, но бегущих за мной было уже слишком много, и я соскочил в пролёт, пытаясь удрать по лестнице. Я спустился на первый этаж и вышел в коридор. Ужасно холодный бетонный пол словно насквозь промораживал мои голые ноги.
На первом этаже тоже не было никого. Казалось, здесь не было ничего уже несколько десятков лет. Я вышел в фойе. Эхо почему-то перестало гнаться за мной.
— Меня кто-нибудь слышит?– крикнул я снова.
Но в ответ только эхо, которое словно окрикивало верхние этажи и мчалось ещё куда-то выше.
Я пошёл на выход.
Открыв дверь, я увидел, что на самом деле это не снег. Это было похоже на пепел. Я спустился с крыльца и наступил в мягкий пепел, такой тёплый, словно горело что-то не так уж и давно. Как на рыбалке, замёрзнув ночью, в четыре утра пытаешься спасти свой костёр, а в нём лишь едва тёплая зола.
Я прошёл несколько шагов по запорошенной пеплом площади и остановился. Было насколько тихо, что я слышал свои шаги по этой мягкой выжженной в пыль поверхности.
Потом я увидел какую-то зелёную нитку, которая хоть и была тоже припорошена, но всё-таки выделялась. Я поднял её и понял, что это всего лишь начало, а конец её где-то дальше. Я стал наматывать её на левую ладонь и идти в том направлении, куда она вела. Это была нить, похоже, той пряжи, из которой были связаны те самые носки.
Я шёл за ней всё быстрее и быстрее, ускоряя свой шаг, словно, кто-то гнался за мной, пока, наконец, не перешёл на бег.
Мне казалось, что нитка должна была уже кончиться. Я так много пробежал по безжизненной, выжженной поверхности, что оглянувшись, потерял из виду госпиталь и его прилежащие земли.
Я намотал на руку уже большой моток, как наверное, на несколько носков, и продолжал бежать дальше. Равнина сменялась оврагами, пригорками, впадинами, колдобинами, ложбиночками, да какими-то хребтами. Я уже выдохся и спотыкался на каждом шагу. И пепел был глубже и мягче, но только следов за мной не оставалось почему-то совсем. Всякий раз оглядываясь, я видел эту немного кочковатую равнину без единого следа, словно бы я только что там не шёл, не спотыкался, не падал и не полз. Словно меня тоже не было, как и всех остальных.
Я скатился в очередной овраг, и меня припорошило сверху. Я улёгся на спину и посмотрел в это одинаковое, как крашеный потолок, небо и замер.
Я был просто в ужасе от того, что остался совсем один на выжженной земле, без какой-либо травинки или деревца. Небо не шевелилось вообще. Это была крышка кастрюли, в которой всё сгорело.
Пока я вглядывался в эту закрытую крышку, в мой обзор снова попала та нитка, которая поднималась из оврага куда-то наверх. И я поднялся и стал карабкаться за ней. Наконец, взобравшись наверх, нитка пошла вниз и пропала.
Я аккуратно наматывал на руку остаток нити и медленно приближался к тому месту, где она исчезала.
Добравшись до того самого места, я дернул нитку, погрузил правую ладонь в глубокий пепел и почувствовал, что там что-то есть. Нащупав это что-то, я вытащил руку и увидел лежащего в моей ладони маленького серого воробья.