24 глава
Автор Эльмира Ибрагимова
- Я связал здешнего врача по телефону с Улдуз, и они обо всем поговорили. Мадине назначат и лекарства, и ванны, и циркулярный душ. Еще и сеансы гипноза. Обещали сделать все, чтобы она окрепла.
Зарифа смотрела на зятя и от всей души жалела его. Весь этот период, пока Мадина болела, Нариман был рядом с ней, две недели сидел с ней круглосуточно, кормил и поил с ложечки. А потом, хоть и ходил на работу днем, возвращался рано. Он взял на себя все проблемы с лекарствами, уколами, капельницами, привозил медсестру, хотя все это родные легко могли бы сделать и сами. Но когда Зарифа заговорила с Нариманом об этом, он ответил:
- Спасибо, но уход за ней и ее лечение – это мои проблемы. Вы и так мне очень помогаете …
Состояние Мадины пугало Наримана, а причину его он видел только в тоске по любимому.
«Пусть выздоравливает и устраивает свою личную жизнь с Мурадом, – решил Нариман про себя. – Я сделаю все, чтобы еще раз помочь ей, возьму всю вину за развод на себя, чтобы ее не упрекали родные. А через некоторое время после развода она сможет выйти замуж , кто ей запретит?».
Эти мысли причиняли ему боль, но другого выхода Нариман не видел.
Вечерами, забрав Мурада у няни, он долго гулял с мальчиком во дворе и близлежащем парке, оставив Мадину с сестрой или братьями. Покупал ему игрушки, фрукты, сладости, обновки.
- Он не успевает носить все то, что вы ему покупаете, вырастает, – ругала Наримана за очередной шопинг Зарифа. - И игрушек у него море. А сладким ты его опять перекормил, видишь какие красные диатезные у него щечки.
Мурадик, услышав знакомое слово «щечки», тут же указывал пальчиком сначала на одну, а потом на другую щеку. Показав папе заодно и нос, и глазки, и лобик мальчик смеялся, хлопал в ладоши в ожидании похвалы. Вечерами он засыпал с Нариманом на диване в гостиной комнате, тот не отдавал сына на ночь ни няне, ни бабушке с дедушкой.
Лариса, каким-то образом узнавшая о проблемах в семье бывшего мужа, изо всех сил старалась вернуть Наримана, но безуспешно.
- Кто тебе сказал, что мы разводимся? Какая сорока эту новость на хвосте принесла? - ответил Нариман вопросами на вопрос, когда она пришла в офис специально для разговора с ним.
- Какая разница, кто мне сказал. Я могла и сама догадаться. Вы живете порознь, твоя жена ходит, как потерянная, - уверенно наступала Лариса. - Я видела твою Мадину с сестрой за день до болезни. Сразу заметила, она не в порядке. Теперь еще и психическое расстройство… Ты будешь жить с душевнобольной? Принесешь себя в жертву?
- Замолчи, Лариса. Я не хочу ссориться с тобой, ты мать моего ребенка, но слишком много себе позволяешь…
- Именно потому и позволяю, что я мать твоего ребенка и мне небезразлична твоя жизнь. Значит, душевнобольную женщину ты заселишь во дворец, а твой старший сын пусть живет в трехкомнатной клетке?
- Я уже говорил о том, что у Алишера будет дом в свое время. И не хуже того, что построили. Сейчас он ему пока не нужен. Все остальное тебя не касается, и прекратим этот разговор.
- А я еще одну новость слышала, хотела уточнить. Говорят, у тебя в Бухаре любовница была, которую ты теперь в Ташкент перевозишь? Теперь понятно, зачем тебе больная жена. Вместо ширмы! Не будет мешать твоим похождениям…
- Все, уходи, Лариса, мое терпение исчерпано. Если что нужно, позвони, не приходи сама. У нас с тобой разговоры не получаются.
Лариса опустила голову, и Нариман впервые за все годы знакомства с ней увидел ее другой, без привычной бравады и нагловатой улыбки…
В какой-то момент ему стало жаль бывшую жену, и он, стараясь говорить мягче, спросил:
- Тебе что-нибудь еще нужно? Деньги, например?
- Мне ничего не нужно. Я хочу, чтобы мы попробовали с тобой склеить то, что разбилось. Я знаю, что вы с Мадиной на грани развода, только ее болезнь задержала этот процесс. Знаю и то, что ты не останешься после развода с Мадиной один, женишься на другой. Но, может, лучше нам с тобой попробовать? Я сделаю все, что ты скажешь, буду такой, какой ты хочешь. Поняла, что люблю тебя одного…
- Мы никогда не будем вместе, Лариса. Причин д ве. Сейчас у меня еще есть семья, но если ее и не будет, и я останусь один на всю оставшуюся жизнь, то и в этом случае я не буду с тобой.
Лариса удивленно посмотрела на него, а он все-таки сказал причину, хотя не хотел касаться этой темы:
-Ты не жила монашкой эти годы, и я, зная многое о твоих похождениях, никогда к тебе не вернусь. Я не осуждаю тебя за них, ты была свободной женщиной, но не вернусь. Перестал бы себя уважать. И главное даже не в этом, я ведь не спрашивал у тебя о прошлом, когда женился на тебе. Я просто не люблю тебя, Лариса. И тогда не любил, когда мы поженились, просто увлекся. Любовь – это другое... Это желание всегда быть рядом, видеть, слышать, ощущать. Такого у меня с тобой никогда не было.
- А с душевнобольной было? Ее ты любишь? – истерично закричала Лариса, но он больно схватил ее за руку, а потом, медленно ослабив хватку, указал на дверь.
- Ты свободна. Не приходи ко мне больше. Все, что нужно моему сыну, я сделаю и передам, минуя тебя.
В тот же вечер Нариман достал санаторные путевки для Мадины и ее сестры с детьми.
- У вас все наладилось, брат? - с надеждой спросил Тагир, видя, как Нариман опекает жену во время болезни.
- Для меня главное, чтобы она была здорова, - уклончиво ответил Нариман, не желая обсуждать сейчас эту нелегкую для него тему. Про себя же он все уже знал и ни на что не надеялся.
Мадина благодаря комплексному лечению стала заметно поправляться. Она окрепла, днем гуляла с Дилором и Мурадом по большому тенистому двору санатория. Вечерами подолгу сидела с детьми на лавочке, на траве. Внешне, на первый взгляд, она ничем не отличалась от отдыхающих, но стоило заглянуть в ее глаза, как застывшая в них боль и страдание передавались почти физически.
Не желая бередить ее душевные раны, Зарифа решила, как и раньше, ни о чем не спрашивать Мадину. Успокоится, захочет поделиться – расскажет сама. Зарифа уже убедила себя в предположении: у ее младшей сестры просто накопились стрессы и переживания последних двух лет. Их было немало: разлука с любимым, беременность и неожиданно крутые повороты жизни: переезд, замужество, рождение ребенка, тайна, связанная с отцовством ребенка. Здесь и в самом деле есть от чего заболеть.
Улдуз не раз просила Зарифу рассказать о последних событиях жизни Мадины, но Зарифа каждый раз отвечала уклончиво, не желая даже подругу посвящать в семейные тайны.
Срок пребывания в санатории заканчивался, и Зарифа была довольна результатами лечения сестры. Мадина пришла в себя, хотя по-прежнему все время молчала, была замкнута и погружена в собственные переживания.
Последний вечер в санатории ничем не отличался от всех предыдущих – они сходили на ужин, а потом прогуливались по утопающей в зелени территории санатория. Дети ушли с Дилором на танцы, а Зарифа с Мадиной присели на одну из скамеек санаторного парка.
- Как ты, Мадинка? Лучше себя чувствуешь? – спросила Зарифа сестру, но та, как обычно, погруженная в свои мысли, видимо, не услышала ее. Зарифа еще раз окликнула сестру и дотронулась до ее плеча
Мадина вздрогнула и посмотрела на нее, словно возвращаясь откуда-то издалека. В ее глазах было столько невыплеснутой печали и боли, что Зарифе стало не по себе. Забыв обо всех своих установках, она в порыве щемящей душу жалости крепко прижала сестру к себе, словно желая защитить от всех невзгод, и сказала:
- Бедная моя, родная... Что же с тобой все-таки произошло? От чего в тебе такая боль? Кто тебя так обидел?
Впервые за месяц с лишним Мадина заплакала. Плач ее становился сильнее, переходил в рыдание. Зарифа, продолжая обнимать неожиданно обмякшее на ее груди тело сестры, растерялась и испугалась. Она ругала себя за этот порыв, за свои слова и невольно вырвавшийся из груди вопрос. И думала о том, как теперь успокоить сестру и не усугубить ее и без того нестабильное состояние. Зарифа радовалась только одному: они с Мадиной сидят на одной из дальних скамеек парка, их никто не видит, а дети, к счастью, танцуют и придут еще нескоро.
- Успокойся, родная моя. Не надо так плакать, как будто кто-то умер. Не гневи Бога, все живы, здоровы. А если так, то все в жизни можно изменить, поправить.
Зарифа собиралась сказать ей, что родные поддержат ее в любом случае и примут любое ее решение, вплоть до развода с Нариманом. Но вдруг услышала слова Мадины, плачущей на ее плече:
- Ничего нельзя вернуть и поправить, Зарифа. Я плачу именно поэтому. Он умер… Мурад умер…
В этот день сестры долго не возвращались в свой номер, Зарифа позвонила Дилором и сказала, чтобы та, не дожидаясь их, отвела детей в номер и уложила спать.
Мадина долго плакала на груди скорбящей вместе с ней сестры. Зарифа никак не могла заставить ее принять успокоительное, которое по совету Улдуз всегда носила с собой. Она переживала за сестру, но в то же время замечала, как дыхание плачущей Мадины становится свободнее и легче, словно со слезами выходят накопившиеся в ее сердце тяжесть и боль.
«Ну вот и лопнул тот страшный нарыв на ее сердце, который никак не мог прорваться и убивал ее изнутри, - думала Зарифа и, обняв сестру, молча гладила ее плечи и волосы. . - Пусть плачет, это для нее сейчас спасение».
- Все пройдет, Мадинка, любая боль проходит. Иначе, сама подумай, как бы люди жили с их потерями, горем, болью. Люди детей теряют, страшнее этого горя ничего нет. А время все же возвращает их в жизнь, делает даже эту бесконечную боль терпимой. А ты поплачь, родная, пусть тебе полегчает…
Сестры вернулись домой, и родные с удовлетворением заметили – Мадина справилась с болезнью, и хотя была грустной и молчаливой, нынешнее ее состояние уже не было болезненным.
Через два месяца они расторгли брак с Нариманом, но с согласия Мадины он часто приезжал к Мураду, иногда забирал его к себе на выходные.
- И что теперь собираешься делать, брат? – поинтересовался у Наримана Тагир.
- Жить и работать, - спокойно ответил ему друг.
- Наверное, к Ларисе вернешься? Не говори только, что без женщин жить будешь.
- Мне прежде всего надо вернуться к себе самому, - серьезно ответил Нариман. – А женщины пусть подождут. Хотя о Ларисе не может быть и речи.
Нариман долго думал накануне развода с Мадиной, и сам предложил ей расстаться. Она немного удивилась, но не стала обсуждать эту тему – согласилась сразу, и спустя два месяца их благополучно развели.
-Я не хочу сейчас говорить банальности о том, что мы могли бы остаться друзьями. Понимаю, как виновата перед тобой. О своей благодарности тоже не говорю, мне жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя. Не получилось, не смогла я, прости… Но я хочу, чтобы ты знал – ты не просто друг, ты родной для нас с Мурадом человек, - сказала Мадина Нариману, когда они вышли из ЗАГСа после развода.
- Ладно, Мадина не будем больше об этом. Долгие проводы – лишние слезы, - попытался улыбнуться Нариман, но улыбка получилась жалкой, – вы тоже очень родные мне, и я вас обоих очень люблю. Развод, к сожалению, не уничтожает чувств. Но и об этом не будем. Просто знай – я буду рядом в тот же момент, когда позовешь, когда будет нужна моя помощь.
Нариман хотел еще что-то добавить, взгляд его потеплел, но он нашел в себе силы подавить идущие от сердца слова.
Напоследок Мадина попросила Наримана об одном – не переводить больше деньги на ее счет.
- Я и так чувствую себя неловко из-за твоих расходов на нас с Мурадом. Я тебя понимаю, для всех ты муж и отец, но мы же знаем…
- Не продолжай, лучше я сам скажу. Я не муж тебе, это правда. Но я отец Мурада, и никто не запретит мне так о себе думать. Что касается расходов, то деньги – это не самый страшный расход, хуже, когда расходуется сердце. Ни о чем не беспокойся. Чтобы тебе не было неловко, я открою на Мурада отдельный счет. Это мой сын, Мадина и я имею право обеспечивать его…
Вышедшая из здания ЗАГСа следом за ними заведующая с удивлением смотрела на пару, которую только что развела. Они стояли рядом. Молодая женщина, опустив голову, молчала. А мужчина, глядя на нее сверху вниз влюбленными глазами, держал ее руку в своей и, неожиданно подняв ее к своим губам, поцеловал ладонь женщины. Она осторожно высвободила руку и, сказав ему что-то на прощание, ушла…
«Надо же быть такой дурой, - подумала заведующая, повидавшая виды за годы работы. - Такого мужчину другая держала бы руками и ногами. Мужчина скрыть своей любви не может, а у этой Снежной королевы глаза пустые, холодные. Да, необычная пара у них была сегодня : ни слова друг о друге плохого не сказали. Имущественных претензий друг к другу тоже не предъявляли, хотя мужчина, видно, богатый. Кто знает, может еще сойдутся», - подумала напоследок заведующая, которая только сегодня регистрировала брак бывших супругов. После их развода прошло семь лет, у обоих во вторых браках уже и дети родились, но они все же решили опять быть вместе.
В опустевшем после смерти сына доме Расула и Хадижат по-прежнему царило безграничное горе и неутихающая боль.
Один за другим шли месяцы. Но ничего не радовало и не могло отвлечь от Хадижат от мыслей о сыне. Она так и не вернулась к работе: не было ни сил, ни желания возвращаться к прежней жизни.
Безутешная мать так и не позволила никому притронуться к вещам Мурада, к его книгам и одежде. Все в комнате сына оставалось нетронутым, как будто бы хозяин ее вот-вот должен вернуться. Все свое время проводила она здесь, по многу раз перебирала его вещи и книги, рассматривала фотографии, слушала кассеты с записью его любимых песен. Постоянное молчание Хадижат, ее неестественное спокойствие и покорность пугали родных. Ей и самой порой казалось, что она сходит с ума. Но ни утешения близких, ни сильные антидепрессанты не могли ничего изменить.
…В день рождения Мурада Хадижат вновь, как и во все другие дни прошедшего после его смерти года, пошла к сыну одна, чтобы увидеть его бесконечно дорогое лицо на мраморной плите, погладить его и поцеловать, поговорить с ним... Эти ежедневные встречи с сыном были ее единственным утешением.
Еще издали Хадижат заметила у могилы сына фигуру незнакомой женщины в темном платке. Не узнав ее со спины, она подумала, что пришел кто-то из родственников. Хадижат подошла ближе и увидела, что женщина не одна. Рядом с ней стоял малыш, а в его руках были гвоздики. Не понимая предназначения цветов, малыш отчаянно колотил цветами об землю, а женщина рядом настолько ушла в себя, что не замечала этого.
Услышав за спиной шаги, женщина повернулась. А ребенок продолжал играть с цветами.
- Мадина?! - узнала ее вдруг Хадижат. Минуту они молча смотрели друг на друга. Мадина не выдержала первой и, закрыв лицо руками, заплакала. Малыш, увидев плачущую мать, громко заплакал и обхватил ручками колени матери. Хадижат машинально нагнулась к ребенку, взяла его на руки, пытаясь успокоить.
В какой-то миг ей вдруг стало больно от того, что Мадина все-таки устроила свою жизнь, она видела тогда в больнице ее солидного мужа, вот и ребенок у них уже большой. Но Хадижат поспешила отогнать эти мысли: ни в чем эта девушка не виновата перед ее сыном. А сейчас она была благодарна Мадине уже за то, что сегодня та оказалась здесь. Значит, все-таки не забыла о дне рождения Мурада.
Ребенок на руках утешающей его Хадижат успокоился и даже положил голову на ее плечо. Но уже через минуту, немного отстранившись от прижимающей его к себе женщины, малыш стал молча рассматривать незнакомку. Большие черные глаза малыша, еще влажные от слез, внимательно смотрели на нее, и Хадижат не могла не ответить на этот пронзительный детский взгляд. Из-под сползшей с головы шапочки выглядывал зализанный на бок чубчик. … Как он похож! Земля закачалась под ногами Хадижат.
- Сколько ему? - едва смогла произнести она.
- Ему два года и три месяца, - тихо сказала Мадина. Она взяла малыша из рук ошеломленной Хадижат, положила наконец цветы на могилу и, поправив мальчику шапочку и шарфик, ушла.
- Как его зовут, Мадина? - только успела спросить Хадижат. Но то ли Мадина не услышала ее вопрос, то ли не захотела ответить... Хадижат хотела броситься за ними, но ноги не подчинялись ей. Она не могла сделать ни шагу…
Только что она держала на руках своего Мурада. Именно таким он был в детстве. Большие черные глаза, брови, сросшиеся на переносице, чубчик, о котором они говорили тогда: «Коровка зализала». Сомнений не было: это его сын.
«Мадина никогда не простит меня, никогда... И ее можно понять. Нет мне прощения. А это значит, никогда не смогу больше прижать к сердцу этого черноглазого малышку, похожего на Мурада так, слово это его фотографии хранятся в семейных альбомах, - обреченно думала Хадижат, не зная, что ей сейчас делать и куда идти. - На колени встану, буду умолять ее, только бы простила, только бы простила!» - кричала Хадижат в душе. И вдруг с ужасом осознала, что прощенье, которое она собиралась вымолить у Мадины, ничего не изменит и не вернет.
Мурад, грустно смотревший сейчас на нее с фотографии на мраморной плите, так и не узнает никогда о том, что у него есть сын, не возьмет его на руки, не узнает в нем себя... Впервые за все эти месяцы Хадижат плакала. Эта встреча с Мадиной и внуком взорвала ее окаменевшее сердце. Слезы ручьем текли из ее глаз, и она не вытирала их.
Обессиленная и разбитая происшедшим, она еще долго сидела у могилы сына, после чего медленно пошла к выходу. Хадижат почти дошла до ворот кладбища и вдруг прямо перед собой увидела Мадину и малыша. Она рванулась к ним, и руки ее сами потянулись к мальчишке. Подхватив его на руки, она, как безумная, сжимала мальчика в объятиях. Малыш, сложив губки, собирался расплакаться. Ничего не понимая, он испуганно смотрел на незнакомую женщину, которая осыпала поцелуями его глаза, нос, маленькие ручки.
- Прости меня, маленький, родной, кровиночка моя... Прости, Мадина… Простите меня все, если только сможете. Простите или убейте!
И вдруг, выпустив малыша из рук, Хадижат повернулась к безлюдному кладбищу и застонала, как от острой боли:
- Прости, Мурад, прости меня, сын!
Измученная переживаниями и событиями сегодняшнего дня Хадижат чувствовала, что теряет последние силы… Она еще долго стояла, повернувшись лицом к кладбищу, и не могла сделать ни шагу. И вдруг почувствовала руку на своем плече. Подняв голову, она увидела совсем рядом опухшее от слез лицо Мадины. Малыш стоял между ними и растерянно смотрел то на одну, то на другую. Мадина нагнулась к нему. Взяла сына на руки и передала в руки Хадижат. И словно только сейчас вспомнив о вопросе, заданном ей полчаса назад, сказала:
- Его зовут Мурад...
КОНЕЦ
Дорогие мои читатели, спасибо, что вы читаете произведения кавказских писателей на моем канале. Ценю каждого из вас! Отдохнем один день, и я предложу вам новое, не менее интересное повествование. С уважением, Д.Г.