.
.
.
По поводу детской игры в кошек , недавних скандалов и запретов, связанных с ней , ничего не могу по этому поводу сказать, (проблема мне кажется очень надутой, в мире, в котором, с времен СССР , по сути изгнано детство, и в который оно вернулось, скорее, будто в заколдованно-анимистичной, а не феминистичной форме , хотя и в жанре не сказки, а скорее уже современного, мультяшного фентези), кроме как вспомнить замечательную песню группы Браво с Жанной Агузаровой про кошек . Может быть, не каждый человек слышавший эту песню знает, что стихи звучащие в этой композиции, написал замечательный американский поэт Уильям Джей Смит , который много переводил русскую литературу и поэзию, и даже какое то время преподавал в МГУ . На самом деле , Уильям Смит переводил , более чем с десяти языков, и был профессором словесности в Америке. Стихи про кошек конечно детские , но у поэта есть и взрослые, философские , очень интересные стихи, кстати в хороших переводах Кружкова, (хотя, переводил Смита, и Андрей Вознесенский.) Ниже оставлю несколько стихов американского поэта в переводах. Кого напоминает автор - из русских поэтов? Как мне показалось, отчасти, Сергея Вольфа, замечательного лирика 70х, 80х годов.
Велосипедистка
I
Сквозь деревья мелькнули серебристые спицы колес, рассыпающих блики;
и золотоволосые нимфы - голоногие, смуглые, в легких
туниках
выехали из дубовой рощицы, пересекая бордюр ободами
своих колес (колесниц), отражающих солнце…
и покатились по обочине… Старик сквозь мерцание ветрового стекла
глядел на двух девушек, катящихся друг за другом по
темной горячей дороге
жарким полднем в Чилмарке, у "Виноградника Марты"… и думал,
что пора их объехать, взяв левее… но, пока он собрался так сделать,
передняя велосипедистка со скрежетом затормозила
(заклинило тормоз), а задняя,
чтобы на нее не наехать, вильнула - и с разгону, как ослепленная лань,
метнулась под колеса машины…
Он запомнил внезапный сполох света, мелькнувшую тень…
золотистые волосы, искореженные колеса,
вздрог машины, удар, крик, пульсирующий в ушах, вой
сирен, тишину…
он стоял над багровой лужей крови, обнимая за плечи
побитую о бордюр
нимфу, рыдающую по своей подруге, отправленной на вертолете
в госпиталь, где она умерла в тот же день.
II
Сидя за круглым деревянным столом на зеленой лужайке
под ярким навесом от солнца,
следуя за завитками чернил, скользящими по холодному глянцу тетради,
то притормаживая, то останавливаясь надолго, старик сочинял
письмо родителям погибшей велосипедистки и, когда он его
подписал, оказалось,
что он держит в руках совсем другое письмо,
пришедшее к нему двадцать лет назад в такой же солнечный день -
неуклюжие строки, как изрытая колеями дорога, -
соболезнование от родителей молодого водителя,
уцелевшего в катастрофе,
в которой погибла его дочь (в возрасте этой самой
велосипедистки); была бы она жива,
стояла бы рядом сейчас в окружении русоволосых своих
ребятишек;
а может быть, она и сейчас была рядом, как всегда из
своей рамочки застекленной шепча
(или это ему лишь казалось, что он ее слышит):
"Все, что случается, возвращается снова, а понять значит
простить; ты видишь, отец, что круг замыкается?"
Он сложил лист бумаги
и поглядел на солнце - пылающее колесо в безоблачных небесах -
и увидел на вершине скалы серый камень с приникшей к нему охапкой роз
и море вдали - в виде синей нервущейся нити.
БОЛЬШИЕ ПОЭТЫ
Размышление в День великой годовщины -
4 июля 1976 года
В этот день тысяч реющих в небе знамен - звездных и
полосатых -
и ликующих толп, состоящих из праздничных граждан -
простых и усатых,
под большим и прославленным артишоком великой Свободы,
смело солнцу подставив свои мощные лбы, подбородки и
бороды,
вот они
гордо плывут по Гудзону
навстречу теченью,
эти Большие Поэты - по титулу и по значенью,
вот они гордо
движутся с видом торжественно-бычьим:
даже яркий Гудзон меркнет рядом с подобным величьем.
В их рядах - вся ирландская мафия,
югославская мафия и еврейская мафия вместе
(сицилийская мафия тут осрамилась),
легкий бриз раздувает оснастку их надутых верлибров,
рядом с ними Большие плывут Поэтессы -
простите, Поэты Равноправного Женского Пола -
в компанейских штанах и рубахах почти что до пола,
устремляя вперед своих бюстов могучих бушприты:
вот они перед вами, Большие Поэты -
как есть, знамениты,
вот они неуклонно, как стадо бизонов,
и торжественно
движутся вверх по Гудзону.
В этот час в мондриановском пестром
скрещенье манхэттенских линий,
в синкопическом гуле его площадей красно-синих,
рядом с фикусом глянцевым и кустом черных лилий,
в дивном кресле ампирном,
напротив комода Людовика Солнца,
моя леди, прекрасная Лебедь
высовывается из оконца
(Лафайет, не завидуй!) и с грацией своей всегдашней
мне кричит с высоты комфортабельной башни:
"Почему тебя нет в этой флотилии, Уильям?
Подними выше всех к небесам горделивый свой вымпел,
распусти повольней нескончаемые верлибры
и займи свое место
среди Самых Больших из Больших!
Что ты там ковыряешься в своей нелюдимой речушке -
в час, когда уже грянули юбилейные пушки,
и готовят столы к юбилейной пирушке,
и поэт заряжает в жерло
самый крупный свой стих?"
Так она меня кличет, моя дивная, чудная Лебедь,
со своей комфортабельной башни с кондиционером,
и из влажного пекла, из клубящегося болота
я кричу, утирая со лба капли едкого пота:
"О моя Лебедь,
я и рад бы присоединиться
в этот час,
когда над Гудзоном встает молодая денница,
и возликовать вместе с вами,
гордо выпятив грудь;
но моя борода,
наследье индейского предка, -
вот беда! -
растет так удручающе редко:
лишь под носом и на подбородке чуть-чуть,
что, боюсь, меня могут принять за Хо Ши Мина
или, в крайнем случае, за Мао Цзедуна,
скажут:
"Что это у него под губой за клочок паутины?
И почему его личность так дынна и лунна?"
Лучше уже не вылезать, не срамиться -
все равно мне никогда не сравниться
(и нету резона!)
с этой Плеядой Великих Поэтов Гудзона…
Да и тошнит, прямо сказать, от этих Поэтов,
от натужных октав и кособоких сонетов,
от бесчисленных конкурсов и творческих мастерских,
от заслуженных циников и ханжей молодых -
их обсосанных шуток, слюнявого дадаизма,
их словесного садизма и мазохизма,
их исповедальности со слезою в сироп,
их безудержного академического поноса взахлеб;
я устал от блуждания по журнальчикам и журналам,
от копания в этом дерьме, которого всюду навалом.
Дайте мне просто стихотворение,
чтобы в нем был
искренний пафос,
осмысленный пыл!..
Трудные времена…
Сам напиши-ка попробуй…
Вот и тычусь туда-сюда со своею пирогой
по лабиринту узких протоков и заросших озер…
бородатый мох свисает со старых стволов,
серый, как пепел бесчисленных сигарет,
и корни кипарисов похожи на скрюченные артритом
пальцы, старые, над заржавленным алфавитом
пишущей машинки… и в сумрачной тишине
слышу голос, который вещает во мне:
"Уолт Уитмен жив и здоров, он живет
в Бронксе, преподает в Стони-Бруке -
вы не знали? Это Америки рупор…"
Впрочем, я шучу… Не волнуйся, Уолт!
У бедняги Смита обычный ступор:
он уныло размышляет о том о сем,
его мысли - не мысли, а лежебоки -
шевелятся вяло, как сонный усатый сом,
которого он вытащил со дна протоки".
Так вещает внутренний голос, пока
свет зари пробивается сквозь розетку
кипарисовой кроны, и с потолка
слышен стук: дятел долбит сухую ветку…
Но твердит моя Лебедь с башни своей:
"Не глупи. Хватит спать посреди затона
в своей жалкой пироге. Возвращайся скорей
на величественные берега Гудзона!
Предъяви свой могучий, гремучий стих
и займи предназначенное тебе, как собрату
по перу, положенье среди Больших
Поэтов, - и не строй из себя Гайавату".
"О моя леди, - я говорю, -
моя страсть, моя Лебедь из Страсбурга! Вижу,
понимаю, о чем ты мне говоришь.
Знаю, прадед твой строил дворцы в Париже.
Елисейскими Полями украшен Париж
по его величественным проектам.
Но я сам в этот величественный момент
почему-то не чувствую себя монументом.
Оторвись от ампирного кресла, встань
и спустись ко мне, моя прелесть и недотрога,
в это утро, сверкающее как филигрань,
я тебя жду внизу со своей пирогой.
От юбилейного грохота и торжества
уплывем в тихий мир моей родины - в страну моих предков -
через бесчисленные луизианские русла и рукава,
сквозь лабиринт струй журчащих, лиан, паутины, веток,
мимо дубов бородатых и покосившихся белых колонн,
вилл плантаторских, ветшающих одиноко,
мимо изящных чугунных решеток аллеи Бурбон,
мимо старого джаза, доносящегося из окон,
мимо Cote joyeuse, мимо устья Красной Реки,
до широкого берега величественного Залива,
где жемчужные краски неба, как чаячьи перья, легки,
и зеленое море, как поле маиса, красиво;
и мы достигнем места, которого нет
ни на одной карте, и я скажу словами Расина:
"Ясен день сей до дна, и душа моя так же ясна".
И вернется ко мне в то мгновение то настроенье,
под которое начал я целую вечность назад
над великой рекой свое первое стихотворенье -
в безмятежное утро на фиалковом берегу:
те стихи о любви и надежде, что я до сих пор дописать не
могу…
А Большие Поэты - пускай их под клики "ура"
по Гудзону плывут в этот день, как могучие боги,
и проходят вдоль скал,
где господствуют профессора,
и вплывают торжественно
в важную сень антологий!
КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ
Старость - это кораблекрушение: целыми днями
мы растерянно бродим по незнакомому пляжу;
ветер, свистя, гнет одинокие сосны,
и очертания скал, отороченных мхом,
зыбки, как на рисунках у старых китайцев.
Целыми днями мы бродим по кромке прибоя,
слушая непрестанный гул набегающих волн,
и собираем обломки кораблекрушенья,
чтобы, как в детстве, построить из них шалаш
и укрыться в нем от брызг и холодного шквала.
Движущийся клубами с моря туман -
как острова, которые мы посещаем
и покидаем нечаянно и снова хотим
найти, но ветром соленым морским
их уносит: и мы их навеки теряем.
Но иногда выпадают счастливые дни -
солнцем пронизанные, ясные и благие,
словно мы снова средь прежних друзей молодых
пиво пьем и смеемся, беспечные и молодые,
и университетские башни в лучах золотых,
как на картине Вермера город заречный -
миг, сбереженный от времени в памяти вечной.
ВГЛУБЬ
Он ушел в себя, как в лес,
гневным духом обуянный,
в лабиринте троп исчез,
в гуще веток и бурьяна.
Позабыв дорогу вспять,
он ушел в глуши скитаться,
гнилостью грибной дышать,
горечью коры питаться,
погружаться в дебри хвой,
в безнадежность, мрак и бездну,
чтобы вдруг над головой
небо пасть свою разверзло
и, разламывая мглу,
грянуло тысячекратно,
чтобы кануть в эту глубь
безвозвратно, безвозвратно.
ПОЛ и ПОТОЛОК
Перевод с английского Б.Заходера
Что за славная парочка - Пол с Потолком!
Как дружили, как весело жили они
И в погожие дни, и в ненастные дни
В неказистом, но милом домишке своем.
Этой дружбе была и гроза не страшна!
Их ни Плинтус не мог разлучить, ни Карниз,
Ни Стена - хоть порой и шептала она,
Что один на другого глядит сверху вниз.
Потолок появлялся с букетом цветов:
-Для прекрасного пола на все я готов!
-Как ты чист, как высок!, - Пол ему отвечал,-
Выше, чище тебя я людей не встречал!
Потолок преподнес другу пышный ковер,
Пел ему по французски:"Ah! je vous adore!"
И сияющий Пол подпевал:
-Мой родной!
Кто счастливей меня?
Ты со мной, ты со мной!
Словом, все у них было - достаток и лад,
Так и век вековать бы - тишком да ладком.
Но однажды поссорились Пол с Потолком.
Как всегда, неизвестно, кто был виноват.
Началось с пустяка, началось пустяком -
И в минуту весь дом заходил ходуном!
Полетела побелка... паркета кусок...
-Ах ты, низкая тварь!, - закричал Потолок.
-Да чтоб ты провалился!, - откликнулся Пол.
Потолок не ответил.
А ночью - ушел.
Да,
Как только стемнело кругом -
Потолок
Все свое барахлишко связал в узелок,
и тихонько, как вор,
В коридор -
И во двор -
И бежать!
Ах, его не встречали с тех пор!..
..В опустевшем дому в нежилой тишине
Дико хлопают ставни да ветер свистит...
И шиповник прокрался сквозь щели в Стене.
Только он не цветет -
Для кого тут цвести?..
Там, где радость жила, поселилась тоска.
Видно, рухнет и дом - этот час недалек.
Ах, кому нужен пол - если нет потолка?
И зачем потолок - если он одинок?..
КОШКИ
Кошки не похожи на людей,
Кошки - это кошки,
Люди носят шляпы и пальто,
Кошки часто ходят без одёжки.
Кошки могут среди бела дня
Полежать спокойно у огня,
Кошки не болтают чепухи,
Не играют в домино и шашки.
Не обязаны писать стихи,
Им плевать на разные бумажки,
Людям не сойти
С протоптанной дорожки,
Ну а кошки, мяу, -
Это кошки.
---------
P. S.
Как заметил сам Уильям Смит , (в чьих жилах, кстати, текла индейская кровь) , Поэзия — дело недемократичное и должно таким остаться. Это великое искусство, а искусство недемократично.
