О эти наши стояния в арке Гостиного двора, когда я стою, спрятавшись от осеннего дождя, зная, что скоро нырну в черноту метро, нырну под землю, выйду на такой знакомой Московской станции, на такой знакомой площади с Лениным, откуда отходит Ленинский проспект, мимо идёт Московский проспект... теоретически я помню, что нахожусь между скверами Северная роща и роща Южная, но в темноте всё это малореально; далее я сяду в темноте в автобус, доеду до Пулково, а там уже и дома, считай (если бы!.. несколько мучительных часов сидя - раз; иногда неудобная пересадка в Шереметьево - два)... и позади останутся и воды канала Грибоедова с дробящимися огнями, и зеленоватый купол дома Зингера, бережно поддерживаемый изящными руками ангелов, и стройные очертания домов, и громада купола Казанского собора, и переборы гитарных струн, и голос музыканта...
В самолёте ночь читала "Замок Броуди" Арчибальда Кронина. Книга, которую часто в аннотациях называют "энциклопедией абьюза", но мне показалось, что это про людей в целом: отлично знаю сыновей, которые тянут деньги из родителей, хоть и необязательно воровать мамины единственные дешёвые часики, если тебе нужны деньги на пьянки-гулянки, знаю измученных вялых дочерей, у которых голову словно стягивает невидимая верёвка от интенсивных занятий, ибо родители хотят, чтобы они были лучшими в классе и принесли им деньги и славу в будущем... знаю как едят старухи с усиками над верхней губой, и еда падает у них изо рта на грудь и колени... знаю больных женщин, которые противны своим мужьям, т.к. хочется новую и красивую жену, а не эту, старую и никуда не годную... знаю наивных Мэри, которые ждут, что Дэнис заберёт их в милый коттедж, увитый розами, и у них будут свадьба, дети и счастье... тут, конечно, крайняя степень всего - но совсем не обязательно пинать ногами беременную дочь и выгонять в шторм на улицу.. можно и без этого осудить и сделать жизнь невыносимой.
Можно ужасаться, что все герои какие-то безвольные идиоты или злодеи, а можно просто им посочувствовать, ибо как с Мэтом - всё начинается с мелочей, когда ты втайне стыдишься старую мать в облезлой горжетке и в сплюснутой шляпе с облезлым пером... а такие мелочи вообще со всеми нами периодически случаются в жизни.
И утешило, что все в книге получили по заслугам, а какие-то герои получили хотя бы смерть, а вместе с ней долгожданное избавление от мук.
Мы же все понимаем,
что дело вовсе не в голоде.
Люди могут и дольше не есть,
пока они в городе.
Человек может дольше не пить,
если мечется по земле:
топчет мрамор, срезает гриб,
сажает каблук на клей.
Но когда ты швырнул его в бочке
вверх на десять кэмэ,
но когда, гордый брат комет,
он летит в закат,
но когда он пристегнут, заперт,
в носу у него свербит —
дай ему бутерброд.
Дай ему эту ватную булку,
эту бледную ветчину,
а иначе он вспомнит,
как безбрежна его вина.
Предоставь ему выбор —
курица или рыба,
а не то он начнет просчитывать,
как могли бы
по-другому сложиться
последние двадцать лет.
Дай ему неудобный пакет,
подсохший багет, дурной шоколад.
Подари ему крекер, отсыпь ему карамели,
жженый сахар и хруст отвлекают его
от боли.
Это то, что у нас правда есть
вместо так называемой гениальности:
семенить вдоль рядов,
на тележке печаль везти.
Воду лить, тормошить тревожных,
повыскакивавших в проход,
чтобы думали, что железка
не упадёт.
Дана Сидерос
