– Живая она! Но обморозилась хорошо. Отлежись хоть немного, и проведу, если с твоими надзирателями договоримся. Людмила Васильевна, ставьте ему успокоительное!
– Не смей! – шиплю я.
– Ставьте. Он вообще ничего не соображает. Только себе вредит.
В следующий раз просыпаюсь от яркого-яркого солнца. Во рту пересохло. Все тело болит, но теперь боль, кажется, можно контролировать.
– Клим!
– Ма-а-ама? И давно ты тут сидишь?
– Мы с отцом поменялись. Он уехал в гостиницу отдохнуть. Клим… – всхлипывает, подбегая к моей койке. – Сыночек… Ну, как так?
– Все-все, мамуль. Нормально я. Мне надо кое-куда сходить.
– К девочке твоей? Мне папа все рассказал, но я все равно ничего не поняла. Как вы встретились? А еще… Он сказал, что нам нужно сообщить обо всем ее родственникам. Ты знаешь, как с ними связаться?
– Разберемся.
В тот день на то, чтобы побыть с Яськой, мне дают десять минут. Так мало на первый взгляд. И так много, если учесть тот факт, что, не загреми я и сам в больничку, не подсуетись мой отец, и не прояви понимания конвой, не видать бы мне было и этого. Хоть спасибо говори отморозкам, благодаря которым все так чудно сложилось.
Потом… Потом стало хуже. Примчались родные Яськи. Пришлось им все объяснять. И если брат изначально знал, к кому сорвалась его сестрица, то мать оказалась в полнейшем шоке. Мужик в наручниках – явно не то, чего она бы хотела для своей дочери. Я чувствую, что во всем произошедшем она винит меня, но стараюсь не принимать этот факт близко к сердцу. Тем более что кроме этого мне есть о чем подумать. Все мои мысли в эти дни о Яське. И вся моя боль о ней… За что я благодарен ее родне, так это за то, что они не возражают против моих визитов. Не представляю, как бы обходился без этих встреч. Кажется, я и живу от одного похода в реанимацию к другому. И этот неудобный стул возле ее койки мне уже совсем как родной.
– Клим, ты только спокойно, ладно?
Отец за прошедшие дни как будто на двадцать лет состарился.
– Мы готовим Яську к операции. Ей хуже. Абсцесс.
– Пальцы?
– Попытаемся просто иссечь, но сам понимаешь…
Да, понимаю. Ампутация гораздо более вероятна. И хорошо, если дело ограничится пальцами, а не стопой.
– Делайте все, чтобы ее спасти.
Конечно, формально отец здесь ничего не решает. Но по факту его влияние огромно. Мне остается только довериться его решению. И врачам. Тупо сижу, зажав ладони коленями, и раскачиваюсь из стороны в сторону. Концентрируюсь на том, чтобы вспомнить, как проводятся подобного рода операции. Вообще ничего сложного, но… Непонятно ведь, как Яська справится. Отец уже не раз намекал, что она сдалась. Только я в это не верю.
– Ясь, держись. Давай, моя девочка. Ради меня. Пожалуйста, – шепчу в пустоту. – Ты же про детей не просто так спрашивала, а, Яська? Я тебе не успел ничего ответить, но я хочу. Хочу, чтобы ты мне родила дочку. Или двух. Да хоть целый детский сад, Яська! Никто тебя за язык не тянул. Сама спросила, так? Теперь не вздумай спрыгнуть с темы.
Аккомпанируя моему бессвязному монологу, скрипит дверь. Я оборачиваюсь, но из-за выступивших на глазах слез не могу рассмотреть, кого принесла нелегкая.
– Привет.
Поверить не могу! Какого хера?! Вскакиваю, в один хищный прыжок равняясь с неожиданным гостем. И застываю, оскалив зубы, нос к носу с ним. Ничего не говорю. Нет таких слов… Только дышу загнанно.
– Ты, прежде чем убить, скажи, что с ней. Я пытался узнать, но меня к Яське на пушечный выстрел не подпускают. Скажи… Скажи, что она будет жить, ты же, блядь, врач!
Трясу головой, как пес. О чем он вообще? Как посмел только? Уебать бы. Нет, в окно выкинуть и оставить в снегу. Чтобы понял, как ей было там, в минус тридцать. Только что-то нет никаких сил.
– Я не стану облегчать тебе задачу. Живи с тем, что сделал.
– С чем жить-то, Дым? Ты конкретней скажешь?
У урода слезятся глаза. И сам он выглядит довольно хреново. Как и положено после инфаркта. Отхожу на шаг. Давлю пальцами на виски.
– Сепсис у нее из-за обморожения.
– Это плохо, да?
– Это поправимо. В каких-то случаях… Все, Игорь, иди.
Однако вместо этого Молотов замечает:
– А ты ведь ее правда любишь.
– Это что-то меняет?
– Я думал… – Молотов осекается, – ты мне за счет Яськи мстишь. Ну, за то, что я тогда за тебя не вписался.
– Дурак ты, Игорь. Был дураком, и остался. Уйди, пожалуйста, я… – всхлипываю, неожиданно даже сам для себя. – С...бись. Правда. Не до тебя сейчас. Вообще не до чего.
Дверь тихонько захлопывается. Я возвращаюсь на стул. В окна с остервенением бьет ветер. Отец сказал, что она сдалась… Но это ведь неправда. Ты не могла, скажи, Яся? Не могла, потому что мне обещала дождаться. И ты дождешься. Ты дождешься, моя девочка. Я больше слова против не скажу. Все будет, как ты захочешь.
– Дымов! На выход.
– Что случилось?
– К бабе твоей отведу. Руки…
Чтобы застегнули браслеты, протягиваю руки. А они дрожат, как у паркинсонщика. Конвоир хмыкает.
– Да живая она, не ссы.
Киваю. За годы привыкаешь к фамильярности и, в общем, к скотскому отношению, поэтому я ценю участие даже в такой стремной форме.
– Спасибо.
– Ага. Ну, вы и подняли волну.
Я не знаю, о чем он. Да и не настроен я сейчас говорить.
– Оно само.
– Ага. Как же. Скорей бы твое УДО. Хоть вздохнем спокойно, не то носимся тут с тобой как с писаной торбой.
– Извини, – невпопад брякаю я.
– Говорят, вот-вот откинешься.
– Серьезно? А мне еще сообщить не успели.
Впрочем, я вообще сейчас в таком состоянии, что все будто мимо. Мог и прослушать. Судорожно вспоминаю, разговаривал ли в эти дни с адвокатом. Кажется, да. Выходит, свобода близка? Счастье-то какое. Вот только какого-то хрена порадоваться совершенно не получается.
На подходе к реанимации ловлю отца. Тот как раз успокаивает Яськину мать. Все никак не привыкну, что они с моей девочкой такие разные. Адиль стоит тут же. Мы с ним разговаривали пару раз. Хороший он парень. Надежный. Так какого черта мы все ее не уберегли?
Мы. Все. Её. Не уберегли.
Может, не судьба? Или плохо старались?
– Обошлось без ампутации. Хочешь глянуть дальнейшую схему лечения?
Зачем? Я уже давно не практикую и вряд ли смогу предложить альтернативу. Отец знает, что делает.
– Нет. Хочу к ней.
Десять минут. И еще на следующий день – десять. Катастрофически мало. И предельно много одновременно. Я стараюсь заполнить это время собой. Я прошу, я требую, я умоляю, и угрожаю даже… Через три дня Яську снимают с аппаратов. Еще через три – начинают выводить из комы.
Мне бесконечно везет. Именно меня она видит, когда впервые после стольких дней ада открывает глаза.
– Привет. Это я. Клим. Узнала?
– Да.
– Тебя не было десять дней, Яська. Тебя не было десять дней…
***
– Извини, но к моей дочке ты пройдешь только через мой труп!
– Елена Александровна, я на минутку. Просто извиниться хотел, перед тем как уеду. И перед вами тоже.
Я отвожу взгляд от окна и удивленно кошусь на вздыбившиеся волоски на предплечье. Прислушиваюсь. Ловлю отголоски эмоций. Врачи утверждают, будто на почве случившегося у меня произошел нервный срыв, и даже обещают, что со временем все наладится. Может быть. Не верить им у меня нет повода. Но пока я в такой жуткой апатии, что нет сил подняться с кровати, хотя те же врачи ненавязчиво намекают, что мне бы не мешало начать расхаживаться.
Нечеловеческим усилием воли спускаю ноги с койки. Надо же выполнять предписания врачей, правда? Стараясь перенести вес собственного тела на пятку, шагаю к двери. Вдруг я острее что-то почувствую рядом с ним? Боль, страх, ярость… Хоть что-нибудь!
– Ясенька! – первой меня замечает мама. – Ты зачем встала, маленькая?
– Пусть зайдет.
– Но…
Игнорируя материнский протест, поворачиваюсь к Игорю. Выглядит он жалко. Хотя и бодрится. Директор охранного агентства, в которое, как оказалось, обратился Дым, беспокоясь о моей безопасности, объяснил мне, что я могу выдвинуть обвинения против Молотова. Шансы на то, что он сядет, достаточно велики, даже если Игорь не признает вины, и будет только его слово против моего. Но сейчас мне настолько все равно, что я никак не могу понять, зачем все это.
– Что ты хотел, Игорь?
Смотрит на меня с жадностью. Воспаленные красные глаза поблескивают от слез. Самое смешное, что я его понимаю. Вседозволенность правит бал. Власть дает крылья, которые постепенно возносят тебя над миром, лишая всякой связи с реальностью. На этой высоте не существует слова «нет». Здесь в топе твои желания, на алтарь которых ты готов принести любую жертву.
– Попросить прощения.
Его всегда сильный голос срывается. Надо же – из окна выпрыгнула я, а с небес на землю как будто он упал. И стоит теперь поверженный. Опустив сломанные крылья.
– На меня какое-то затмение нашло. Казалось, не выживу, если тебя потеряю. Сдохну.
– Ты удивишься, Игорь, но люди очень живучие.
Однако тот, словно меня не слыша, повторяет:
– А потом я правда чуть тебя не потерял и… – сглатывает, трясет головой. Слезы все же переливаются через край. Никогда не видела, чтобы он плакал. – Мне так жаль, Ясь. Так безумно жаль. Я столько всего передумал, пока ты там… – кивает куда-то за дверь. – Без сознания. Я не знал, выживешь ли ты…
– А я и сейчас не знаю, выжила ли, Игорь.
Наши взгляды с Молотовым встречаются. Я слышу, как вдох умирает в его глотке. Он хватается за сердце.
– Иди. Не надо нам говорить. Тебе хуже станет.
Да и бессмысленно это. Нет во мне прощения. Ни для него. Ни для себя. Я не могу простить того, что сделали с Климом. Отхожу к окну, из которого открывается вид на небольшой сквер перед больницей. Игорь еще какое-то время стоит за спиной, а после навсегда уходит из моей жизни, бесшумно прикрыв за собой дверь.
– Яська! Ты как, маленькая? Он тебе ничего не сделал?!
– Ну конечно, нет.
– Ну конечно?! – кричит мама, стряхивая слезы со щек. – Он чуть тебя не убил!
– Я сама себя чуть не убила.
Говоря это, я не сразу замечаю застывшего в дверях Клима. Вот же черт! Только этого мне и не хватало.
– Привет.
– Привет.
– Вы не могли бы нас на некоторое время оставить?
Мама напрягается. Я знаю, что ей это все не по душе. Что будь ее воля, она бы давно меня забрала домой, но мне все равно. С намеком указываю взглядом на дверь. А сама, окончательно обессилев, возвращаюсь в кровать и отворачиваюсь к стенке. Простите. Я дерьмовый собеседник.
Дым проходит в палату. Шоркают по полу ножки стула, и следом моего плеча невесомо касается его ладонь.
– Меня на днях выпишут. Отец больше не может оттягивать…
Очевидно, он ждет от меня какой-то реакции на свои слова. Я знаю. Но не могу ему дать то, что нужно.
– Ясно.
– А ты? Что ты думаешь делать?
Нет ни одной мысли на этот счет. Мне все равно. Жизнь обнулилась. Старые желания и мечты разбились. А новых… новых попросту нет. Я вообще не поспеваю за нашей реальностью.
– Наверное, вернусь домой. Мама никуда меня сейчас от себя не отпустит.
И все-таки я оборачиваюсь. Клим смотрит на меня из-под низко натянутой на глаза кепки. Дрогнув, пустота внутри касается оболочки. По телу идет рябь, а мурашки разбегаются кто куда. Слюны во рту становится слишком много. Я сглатываю. Нам нужно обсудить то, что случилось.
– Я хочу извиниться, – замечаем синхронно и снова замираем, будто животные, принюхиваясь друг к другу.
– Давай ты первый, – в конце концов, шепчу я.
– Я хочу извиниться за то, что не уберег тебя. Я… Черт. – Клим проводит здоровой рукой по щеке, сглаживая вздувшиеся желваки. – Я был уверен, что тебя охраняют лучшие.
– А я до сих пор в шоке, что ты позаботился об этом.
Точнее, была бы в шоке. Если бы хоть какие-то чувства могли пробиться сквозь корку сковавшего меня льда. Сейчас же я лишь краем сознания фиксирую факты, которые могли бы меня взбудоражить, поверни жизнь по-другому.
– Сама ты не сподобилась, – невесело ухмыляется Дым.
– Ты… удивительный мужчина. Я раньше таких не знала.
– Но простить ты меня все же не можешь?
Ледяную корочку плавит его горящий взгляд.
– За что мне тебя прощать, господи?
– Если бы не я, всего бы этого не произошло.
Я сажусь в отчаянной попытке ухватить мелькнувшую в голове мысль. Ледяная корочка трещит. Острые льдинки впиваются в горло.
– Значит, это правда?
– Что?
– То, что ты через меня Игорю мстил?
Клим растерянно хлопает глазами. Переворачивает кепку козырьком назад. И склоняется низко-низко.
– Боже мой. Он и тебе это сказал?
– Я не поверила.
Голос похож на карканье ворон, которые облюбовали деревья в сквере.
– А сейчас?
– А сейчас ты извиняешься. Разве не за это?
– Конечно же, нет! Какая ты у меня дурочка!
– Но ты сказал, что если бы не ты, то этого бы не произошло. – Моргаю растерянно.
– Да! Мне нужно было отойти, чтобы уберечь. Но я какого-то хера решил, что и отсюда справлюсь. Ты хоть можешь представить, что я чувствовал, когда понял, что облажался?
Дым берет меня за руку и утыкается лбом в край койки в попытке успокоиться, но ни черта у него не выходит. Плечи в рваном ритме вздымаются, спина ходит ходуном... Я сползаю ниже и, согнувшись в три погибели, утыкаюсь лбом в его затылок, чтобы разделить эту дрожь.
– Прости меня, пожалуйста, прости. Клим. Господи…
– Ну а ты за что прощения просишь, Ясь? Прекрати.
– Я не верила ему. Клянусь…
– Что ж тогда тебя поломало, девочка?
– Он сказал, что тебя изнасиловали дубинкой… из-за того, что я п-посмела т-тебя п-полюбить. И показал видео… А я так хотела п-помочь, я так хотела тебе помочь, Клим… Но просто не смогла ничего сделать. Ничего не смогла. Даже просто под него лечь.
Меня разрывает. Разрывает на части. Я пытаюсь взять себя в руки, чтобы все ему объяснить, но это, кажется, невозможно. Голос больше похож на скулеж. Половина слов тонет в громких надсадных всхлипах. А остальные – в безрезультатных попытках урвать между ними воздуха хоть на один вдох.
– Я не смогла. Не сумела это вынести. Мне так больно было, Клим. Так за тебя больно…
– Яся! Ясмин! Эй! Какое видео? Никто меня не насиловал. Ты чего?
Дым пытается меня вразумить, да только какой там! Разве можно вот так просто вытащить кого-то из ада?
– Их много, а ты один…
– Яся! – легонько встряхивает. – Посмотри на меня! Ну?! Что ты видишь?
Тот ужас. Мне так и не удается произнести это вслух из-за серии бесконечных всхлипов, но Климу как будто и не нужны слова. Зачем? Если он мои мысли читает.
– Нет-нет! Сосредоточься! Сейчас. Что ты видишь сейчас?
– Т-тебя.
– Правильно. И что я делаю?
– С-сидишь.
– Сижу. Ясь, смею тебя заверить, что человек, изнасилованный ментовской дубинкой, не сможет сидеть очень долго.
Пока я ошалело осмысливаю сказанное, Клим не сводит с меня глаз.
– Но ты же… Как? И рука сломана, и… Я видела, как тебя били.
Не дав мне до конца высказаться, дверь в палату открывается.
– Дым, время! – гремит наручниками конвоир. Я бросаюсь на Клима, оплетая его руками и ногами, как обезьяна. Не отдам!
– Еще пять минут. Пожалуйста. Очень надо, – как-то сдавленно просит тот, и я лишь в этот момент понимаю, что своими действиями причиняю ему боль. В ужасе отшатываюсь, но какой там. Клим только крепче прижимает меня к себе. – Тшшш.
– Две минуты. Развели тут балаган… – ругается конвоир.
– Осторожней, бешеная.
– Я боялась, что тебя потеряла.
– А я тебя чуть на самом деле не погубил.
Продолжение следует...