Но белые повязки на предплечьях движущихся солдат сказали о том, что это наши.
— Наши, – подтвердил Дрозд, глядя в прицел своего АК.
— Наконец-то, – Костя бросил автомат и просто лёг на спину рядом с командиром.
— Где ж вы были, братцы? Вас только за смертью посылать, – крикнул навстречу приближающимся Дрозд.
— А ну, сдавайся!– послышалось оттуда.
Дрозд поднял автомат и попытался подняться.
— Свои!– крикнул он в ответ.— Свои! – повторил он снова.
— Сейчас посмотрим, какие вы свои!– сказал кто-то оттуда, и группа стала нас окружать.
— Двое в форме противника, двое гражданских, двое в нашей форме, – передал один из них по рации.
— Трое!– ответил Костя, указывая на командира.
— Трое наших! Тяжёлый трёхсотый, – передал тот по рации снова.
— Командир ваш?– спросил он.
— Да, Коршунов! – ответил Костя.
— Коршунов?–переспросил тот.
— Как вы здесь оказались?–спросил их командир.
— Слушайте-ка, братцы, мы сейчас останемся без ног и без рук, если будем ещё беседы беседовать. Промёрзли насквозь. Тащите нас отсюда, –обратился Костя к пришедшим.
— Машину сюда! Требуется эвакуация наших. Пятеро трёхсотых, двое гражданских, –передал боец по рации.
— Там ещё двое, –указывая на ямку, где залегли их прежние сослуживцы, сказал один из ставших нашим.
— Проверить!– приказал командир группы своим.
И через некоторое время их вытащили едва живых.
Вскоре нам помогли подняться с места, и мы начали спускаться по корням деревьев вниз к дороге, на которой уже стояла «буханка».
Я боялся больше всего потерять обмороженные ноги, как, наверное, все мы. Но мы шли вперед, не чувствуя своих шагов, на скованных ногах, как на ледяных протезах.
Изъяв наши автоматы, бойцы группы на носилках позади нас несли командира, не приходящего в сознание.
Через несколько минут мы всё-таки добрались до машины, и кое-как залезли внутрь. Нагретый салон «буханки», как тёплая булка хлеба, почти сразу разморил нас, и на мгновенье я забылся и заснул, как пассажир вечернего автобуса. Но минут через пять с появлением тепла мои руки и ноги начали ужасно болеть и пульсировать. А немного позднее в них начались рези.
И, наверное, это было у всех, ибо каждый из нас то и дело корчился и извивался.
Мы ехали довольно долго, хотя и быстро. На каждой кочке машину подбрасывало, а соответственно, и мы с трудом удерживались в салоне. Ещё за бортом слышалась стрельба. Мелькали трассирующие пули и снаряды, причем где-то совсем рядом. Водитель практически наощупь мчался без фар, пока окончательно не стемнело, и ход наш значительно замедлился.
Двое «не наших», прятавшихся в лесу, ехали с нами вместе. Они тряслись и от каждой колдобины ударялись друг о друга, потупив глаза и опустив головы. Те другие, что стали нашими, имели лица спасённых судьбой. Мы ехали в сухой, тёплой машине, которая везла нас прочь с линии фронта. Это чувство не с чем было сравнить. Только сейчас внутренняя дрожь моего существа прошла. Осталась только жуткая режущая боль в ногах и руках от переохлаждения. Я не знаю, сколько мы проехали километров, но этот фронтовой микроавтобус вытряхнул из нас душу. И обратно в существо она смогла попасть только тогда, когда мы наконец остановились. А всё время в дороге мы смотрели сначала на сверкающий от вспышек горизонт, а потом и вовсе каждый гипнотизировал свою определённую точку. Я поймал себя на мысли, что эти открытые глаза ничего не видят. Не потому, что мы все ослепли в один раз, а потому, что не хотели видеть того, что застыло в глазах.
Когда УАЗ остановился, кто-то снаружи открыл боковую дверь и задние дверцы. А старший машины сказал:
— Конечная нашего маршрута. Выходим.
За эти последние три дня я невозможно обессилел, но сейчас был почти что счастлив. Здесь уже ничего не мелькало, и разрывы были не так сильно слышны. Едва доносилось что-то издалека. Мы высадились, и покандыляли, куда указывали нам из принимающей стороны. Командира вытащили на носилках и занесли за нами.
Это был госпиталь.
Буквально на входе нас встретила группа врачей и медсестёр.
— Осколочное, пулевое, подозрение на обморожение, – сказал сопровождающий нас, указывая на командира.
— Так, понятно. За мной! – сказал врач и направился от входа налево по коридору.
За ним поспешили несущие на носилках командира солдаты и часть медперсонала.
— Остальные?– спросила женщина в белом халате и маске.
— Тоже пулевые и обморожения, –ответил сопровождающий.
— Так, коллеги, распределяем в операционные, – сказала она, осматривая нас всех.
— А эти, гражданские, откуда? С ними-то что? – поинтересовалась пожилая медсестра.
— Да похоже, тоже обморожения, – ответил сопровождающий.
— Ну, давайте-ка, ребятки, за мной, – сказала она и пошла, поманивая нас ладонью в кабинет сразу по коридору направо.
Мы с Ильёй направились за ней. Она встала у двери и сказала:
— Сюда, сюда.
Войдя в кабинет, мы увидели ещё одну медсестру, которая переодевалась в медицинскую одежду.
Мы застыли в проёме, глядя на эту розовощёкую, пышную женщину, которая не сразу поняла, что кто-то вошёл в кабинет.
— Ну, чего застыли?–спросила медсестра позади нас.
— Олька, гляди, каких хлопцев я тебе привела! – воскликнула с улыбкой пожилая медсестра.
— Ой. Какие высокие-то, – поправляя на себе халат и немного смутившись, произнесла увидевшая нас медсестра.
— Олька, обморожения ног! Хватит прихорашиваться. Врачи все заняты. Там трёхсотые.
Они усадили нас на скамейку и стали стягивать ботинки. С наших штанин посыпалась грязь кусками.
— И откуда ж вы появились только?– спросила эта пышная женщина, аккуратно стягивая с замёрзшей моей левой ноги ботинок, заглядывая в глаза то мне, то Илье.
— Из Сибири мы, – сказал гордо Илья, оглянувшись на меня.
— Значит, с радиоактивной зоны прибыли?– удивлённо и вопросительно засмеялась старшая сестра. — Давно таких высоких не видела, – добавила она тут же.
— Вы, вроде, гражданские, а глаза уже, похоже, насмотрелись всякого, –сказала Олька.
— Что, Олька, давай вдвоём аккуратно, что ли? Там ботинок как примёрз будто, – сказала старшая медсестра и наклонилась.
— Да вроде, идёт потихоньку, – ответила Олька.
И через мгновение ботинок всё-таки слез с моей ноги, и на пол посыпался лёд.
Заметив, что снятие оказалось болезненным, она взяла ножницы.
— Нет. Только не резать, – быстро сказал я.
— Да не бойся, голубчик. Я же носки только подрежу, –ответила она улыбнувшись.
— В том-то и дело. Носки нельзя резать. Они не обычные, –ответил я.
Вторая медсестра взялась за Илью, который хоть и стонал от боли в ногах, но не сводил глаз с Олькиной пышной груди, проявляющейся сквозь тонкий медицинский халат, и казалось, ничего не слышал.
Она стала стягивать тот самый волшебный вязаный носок, а за ним и обычный чёрный, тонкий.
— Это ещё что такое?– произнесла она, поправив упавшие волосы и округлив без того круглые глаза.
— Что? Совсем кошмар?– не глядя, спросила вторая медсестра, пытаясь точно так же вытащить ногу Ильи из обледеневших носков.
— Глянь-ка, Елена Николавна!– подозвала Олька старшую сестру.
— Ну, что ещё?– произнесла та, обернувшись на мою стопу.
— Это как понимать?! – возмутилась она.
Я посмотрел на свою ногу и удивился, какой же чистой она была.
— Смотри!– закатав штанину и показывая разницу чистой области, скрываемой носком, и остальной части ноги, которая имела слой потрескавшейся, ссохшейся грязи, сказала она.
— И здесь тоже самое!– воскликнула старшая сестра, распаковав Илью.
— Вы чего это, гражданские, ноги помыли что ли? – засмеявшись, сказала пышная женщина.
— Да нет, конечно. Двое суток по уши в грязи, – ответил я.
Они стали ощупывать наши стопы, несмотря на тёмные, почти синие пятна, и другие, светлые, похожие на ожоги, покрывавшие пальцы и ближайшие к ним области.
— Так больно?– спрашивала медсестра то и дело, раз за разом нажимая пальцами на переднюю часть стопы.
Я отвечал, что да, даже когда казалось, не чувствовал ничего.
В тот самый момент она смотрела мне в глаза. В этих глазах буквально видно было, что меня раскусили, и я говорю неправду.
Илья тоже говорил, что всё чувствует, но глаза его выдавали. Сейчас они были полны большей паники чем там, откуда мы вернулись.
И старшая сестра тоже всё поняла. Они поднялись и отошли в сторонку. Потом и вовсе вышли.
Вернулись минут через пять.
— Ну, что, ребятки. Хорошие новости для вас. Шикарную мазь подвезли, –сказала старшая медсестра, глядя куда-то мимо в окно.
— Сейчас обработаем и забинтуем, –сказала Олька, тоже глядя куда-то мимо в стенку.
Они обработали спиртом наши стопы, а затем намазали какую-то оранжевую мазь с ярко выраженным запахом облепихи, после чего забинтовали обоим ноги. Потом мы сдали свою грязную одежду, цвет которой уже был никому неизвестен, и получили госпитальную форму, состоящую из синих штанов и синей хлопковой рубахи.
Ну, а дальше нас отвели в палату, где было очень тесно и душно. Койка к койке с очень узкими проходами.
Раненых было очень много. И с переломами, и с ожогами, и с пулевыми, с осколочными, без ног, без рук. И мы, вошедшие с перебинтованными ногами, в выданных зелёных тапочках, были, казалось, самыми целыми из всех.
— Опа. Новенькие, –обрадовался один старый безногий солдат, и все, кто физически мог, обратили взоры на нас, вошедших.
— Смотри-ка, гражданские!– воскликнул он, довольно быстро подскочив к нам на костылях. — Откуда будете, братцы?– спросил он с задорной улыбкой.
— Из Сибири мы!– ответил Илья.
— Я так и понял, что наши ребята!–обрадовался седовласый солдат.
— Гляди, какие высокие!– кружил он лихо на костылях, не переставая двигаться.— А откуда именно?
— Новосиб!– ответил Илья.
— Красноярск,– сказал я.
— Красноярск!– радостно воскликнул он, снова крутанувшись на костылях.
Казалось, что такой прыти не видать нынче и молодым с двумя ногами, а он легко отплясывал на одной, слегка помогая костылями. Он был более чем полноценным. Более полноценным, чем многие молодые в тёплых квартирах больших, развитых городов.
— Деревня Малая Российка, слыхали? – улыбаясь, спросил он вдруг.
— Да, это же по Енисейскому тракту?– припомнил я вслух.
— Верно, братец, верно!– ещё больше обрадовался он.
— А рядом где-то Смородинка!–сказал я.
— Вы слышали?! Смородинка!–обратился он к другим постояльцам этой больничной палаты и прослезился. — Ай да ребята. Ну, конечно, Смородинка совсем рядом!– проговорил он, утирая глаза. — Ну, чего вы встали-то, как не родные?..Забирайтесь уже. Вон, ещё две койки у окна освободились,– направил он нас.
Сёстры стояли в проходе и ничего не говорили, просто улыбались, а потом ушли.
А мы пошли по узким проходам между коек к своим местам.
Рассевшись спинами к окнам, мы оказались в центре внимания нашего нового коллектива.
— Подвиньтесь-ка, ребяты, – присел напротив тот старый солдат.— Это чего у вас в руках такое?– спросил он нас, немного усмехнувшись.
— Носки, –ответил я.
— Да я вижу, что не рукавицы, – сказал он, поправляя, словно отклеившийся, густой седой ус.
— Это необычные носки!–сказал Илья.— Они спасли нам жизнь, –добавил он.
— Вы ж не военные?– вопросительно сказал старик.
— Мы волонтёры. Везли гуманитарную помощь бойцам и попали под обстрел,–сказал Илья.
— Эти носки – единственное, что уцелело в нашей машине, – добавил я.
— Ну-ка, постойте, –проговорил один мужичок с чёрными усами и чёрными блестящими волосами, будто намазанными подсолнечным маслом, перелезая через койки.— А теперь с этого места поподробнее, – усевшись рядом со старым солдатом, сказал он, загодя предвкушая интересный рассказ.
— Эй, Адриано. Тебе случаем, попкорн не поднести?– засмеялся один из солдат где-то в углу и встретил ответный хохот половины палаты.
— Давай сразу ведро!– засмеялся Адриано.
— Есть у меня тут одна посуда! Пока свободная, – заулыбался один немолодой солдат с вытянутой на растяжке ногой, приподняв простынь и показывая под кровать, чем сорвал хохот товарищей по палате.
Постепенно в нашу сторону стали пододвигаться большинство жителей палаты. Остальные, кто был не с нами, просто не могли этого сделать в виду своего физического состояния.
— Ну, так и чего?– спросил, часто моргая, Адриано, завалившись на чужую подушку, как в домашнем кресле, и забросив ногу на ногу.
— Я вот гляжу, что держите вы эти носки, словно реликвию какую-то. Неужто, и впрямь чудо в них?–сказал старик.
— Чудо?! Да не то слово. Я сначала сам не верил. Это всё писатель твердил, как заведённый, про чудо, а потом и я уверовал, –сказал, улыбнувшись, Илья.
— Ну, не томите. В чём фишка-то?– поторопил Адриано.
— Раны заживлялись сами в них!– ответил я.
— Да ладно? И какие раны?–заморгал всё чаще Адриано.
— Да подожди ты, Андрейка, не торопи. Зришь, ребята не освоились ещё, –сказал старик.
— В общем, когда мы попали под обстрел, я даже и сам не понял как, но что-то проткнуло мне ногу через подошву ботинка, и ботинок мой стал наполняться кровью. Да и не сразу я это обнаружил. Прятались мы от беспилотника. А потом, когда решили выбираться, так я и почувствовал, что идти не могу. Тогда-то носки и сменил. А что сейчас? Даже шрама в том месте не видно, –отметил я.
— Хорош заливать! У самих ноги обмотаны бинтами, а они про волшебство какое-то толкуют, – усомнился отсевший солдат, заведя руки за спину и покачиваясь из стороны в сторону.
— Бинты эти не от этого. Подморозились мы немного в наполненных после дождя окопах, – сказал Илья.— Писатель был прав. Я ему не верил. Но когда случайно напоролся на гвоздь, ничего больше придумать не мог, как надеть носки. И что вы думаете?.. – сказал Илья.— Гвоздь был миллиметров на восемьдесят. Довольно толстый, пусть и не насквозь, но всё-таки. За трое суток затянулось, – подытожил он.
— Я всякое слыхивал на фронте, но про носки впервые слышу, –сказал старик.
— Да это ещё что! Мы, надев эти носки, ночью минное поле прошли, а на следующий день это минное поле пропахали на брюхе. Выходили из окружения, –ответил Илья.
— Да, кончайте уже издеваться, – разочарованно бросил молодой безногий солдат. — Вот как выглядит мина! Вот, посмотрите! Что вы вообще знаете о минах?!–прокричал он.
— Ну-ну, Савелий, не серчай, – успокаивал его старик.— Ты лучше дальше послушай. Ты-то знаешь, что и я кое-что понимаю в минах, –направив на него остаток своей уже несуществующей ноги, добавил он.
— Извини, Мироныч. Просто чудеса эти ваши мне уже где-то здесь, – показывая ладонью под кадык, ответил Савелий.
— Ты мне это брось! Вон гляди, как солнце восходит. Это ли не чудо? А пышные Олькины груди, разве не чудо?–под всеобщий хохот сказал старик.
— Так что ты брось это дело. Чудеса вокруг, только никто не видит их. И даже тогда, когда они его самым фантастическим способом касаются, человек делает всё, чтобы в них не верить, –добавил он тут же, немного рассердившись.
— Так значит, мины прошли?– спросил без шуток Адриано.
— Что, попкорн не лезет?–спросил его кто-то позади.
— Да ладно вам, –ответил он, перестав на мгновенье моргать.
— На нас вышла группа Коршунова, но немногим позднее после нашего прорыва они были все ранены, а мы невредимы. Мы приматывали эти носки к их ранам. И чудо в действительности явилось совершенным, удаляя из ран даже пули. Они попросту исчезали, – сказал я.
От наших откровений улыбки окружающих на мгновение растворялись с лиц, а глаза переставали моргать и делались такими пронзительными, словно глядящими сквозь нас куда-то в саму суть.
— Вот чего-чего, а такого, ребятки, я не слыхивал, – сказал старик.
— А где эта группа-то сейчас?– спросил Адриано. — Они выжили?
— Да здесь где-то, в госпитале, –ответил Илья.
— Командир был в бессознании. Одного мы потеряли там при миномётном обстреле. В потёмках не нашли. А ещё двое здесь где-то должны быть, –добавил я.
— Там ещё трое ребят из «не наших» тоже с нами приехали, –сказал Илья.
— Да, были здесь и такие, как ты говоришь «не наши». Да только по итогу осознали они, что всё-таки наши. И паспорта получили, и контракт подписали, –сказал ещё один солдат лет сорока, закинув полотенце на плечо.
— А чего вы не спали-то? Солнце вон только взошло, – спросил я.
— Да вот, провожали товарищей. Ваши койки освободили, между прочим. Буквально перед вами и отбыли они, – сказал старый солдат.
— Да вы не думайте, что у нас так здесь весело прям каждый день. Мы когда-то приехали сюда вообще никакие. Потом постепенно освоились. А по ночам всё равно кто-то кричит, зубами скрипит или плачет. Вот ночью-то и вспоминаешь действительность… насколько она жестокая, –сказал подсевший в тельняшке, обхватив сильно дужку кровати скрещенными руками.— Мы здесь уже два месяца. А какие были первые ночи, когда каждый второй выл от боли на Луну…– добавил он.
— Да пошли бы вы на хутор бабочек ловить! Кончайте со своей тоской. Видите, ребята и так насмотрелись, – сказал старик.
— Насмотрелись они, понимаешь. А мы так, не насмотрелись?– рассердившись, воскликнул кто-то позади импровизированного полукруга.
— Отставить нытьё, товарищ младший сержант!– выдал старик.
— Есть, товарищ ефрейтор!– растратив моментно своё недовольство, улыбнулся сержант.
Дверь палаты внезапно приоткрылась, и какой-то женский голос объявил о завтраке.
— Так, а это что за представление тут?– спросила высокая женщина-врач с каким-то лошадиным хвостом каштановых волос, которая резко зашла в палату, словно учительница начальных классов.
— Да вот, ребят расположили, –ответил Мироныч.
— Да уже весь госпиталь гудит про этих ваших ребят и про какие-то носки, – сказала женщина-врач.— Так, мужчины, объявлен завтрак, прошу по возможности выдвинуться в столовую. Остальным привезут сюда, – сказала она, что-то помечая на белом листе.
— Да, давненько мы не едали с этими проводами, - сказал Адриано как-то возбуждённо, и пошёл собираться.
Где-то половина палаты смогла самостоятельно выбраться в столовую, остальные остались.
В коридоре было значительно прохладнее, и оттого легче дышалось. Несмотря на то, что последние трое суток мы ужасно перемёрзли, в палате казалось всё равно излишне душно. Воздух там был очень сухим из-за пышущих батарей, отчего, казалось, сохли глазные яблоки, и нужно было постоянно моргать, чтобы они совсем не пересохли. Наверное, Адриано делал так именно из-за этого.
За минувшие трое суток мы так толком и не поели нигде. От голода у меня мельтешило в глазах и пропадала резкость картинки, получаемой из этой действительности. В ногах была жуткая слабость. Такая, что я не ощущал уверенной опоры под собой, пару раз подвернул правую ногу и чуть не упал, пока шёл.
Илья тоже едва поднимал ноги, шоркая подошвами тапок по бетонному полу.
Зайдя в столовую, мы начали рассаживаться за уже накрытые столы.
Я уселся на лавочку, и передо мной предстала тарелка ячневой каши с говядиной, рядышком варёное куриное яйцо, два куска чёрного хлеба, серая булочка с кусочком сливочного масла и стакан горячего цикория с молоком.
В этот самый момент всё вокруг растворилось. Я не слышал, кто и что говорил, я вообще ничего не слышал, кроме многочисленного бряканья столовыми ложками по тарелкам. Я буквально проглотил содержимое тарелки, не жуя и давясь, жадно запихивая кусочки хлеба и в без того полный рот. Наверное, через минуту лицо моё объял сильный жар, а глаза начали слезиться от столь быстрой трапезы. Цикорий хоть и был с молоком, но всё-таки был довольно горячим, и я расправился с этим стаканом, тоже не медля, отчего обжог нёбо и окончательно захмелел.
Закончив запихивать в себя еду, я ещё больше ослаб и сгорбился, оперевшись локтями на стол. Постепенно ко мне стало возвращаться хоть какое-то сознание, и я увидел такого же хмельного Илью, который, как и я, казалось, вот-вот свалится с лавки и вырубится прямо на полу в самой нелепой позе.
Потом, немного погодя в моё правое ухо залетел разговор двух женщин. Это были врачи.
— Нам сегодня рано утром привезли раненых с пулевыми и с обморожениями, – начала одна из них.
— Да, мне сказали, – ответила другая.
— Так вот. Начали мы добираться до ран. А на каждой ране примотан шерстяной вязаный носок, –продолжила первая.
— Так, наверное, не было больше ничего. Что было, то и примотали, –предположила вторая.
— Да подожди. Дело совсем не в этом, –перебила первая. — Размотали мы их боевые намотки. Коснулись, а пули-то нет! И рана свежая почти затянулась уже, несмотря на такое истощение солдат, – добавила она.— А они нам про эти носки что-то в бреду бормочут. И про какого-то писателя. Мы вообще ничего понять не можем, –оглянувшись по сторонам, удивленно проговорила она. — А, Любовь Андреевна! Как у вас обстановка с новенькими? - обратилась она к подошедшей женщине.
— Да вообще что-то необъяснимое происходит с этого раннего утра, – воскликнула та.— Привезли с пулевыми, а пуль-то нет!
— Вот и я о том. Раны практически заросли, –согласилась первая.
— Анна Владимировна, это, конечно, что-то…–начала подошедшая медсестра, услышав удивление первой.— Подозрение, значит, на обморожение. Давай раздевать, а там под обычными вязаными носками просто чистейшие ноги. Причём, выше всё под толстой коркой грязи! –с каким-то неосознанным восторгом произнесла медсестра.
— Так и у нас такая же песня, - ответила Анна Владимировна.— Хотели обрезать носок, а боец ни в какую, дескать, даже и не думайте, - тут же добавила она.
— Да-да-да. Все вот эти, кого рано привезли, сегодня какие-то странные. Всё про какого-то писателя долдонят, – сказала медсестра.
Из случайно подслушанного разговора я понял только одно, что с другими членами группы всё хорошо.
— Аллё… аллё, – помахал рукой перед моими остекленевшими от усталости глазами Илья. — Ты что завис? Приём пищи закончен. Ты идёшь в палату?– поднимаясь со скамейки, Илья глядел на меня все такими же пьяными глазами.
— Да. Пойдём. Я сейчас, – кивнул ему я.
Я поднялся, выплюнул отслоившуюся обожжённую кожу нёба и направился на выход, постоянно моргая в попытках настроить резкость картинки происходящего в наплывшей туманности рассудка.
Илья немного раскачивался, но не так, как я. Я не мог его догнать, держась за голубые стены коридора. А стены будто отталкивали меня всякий раз, когда я к ним прикасался.
Илья шёл предпоследним, а я за ним. Мы добрались до палаты. Когда я вошёл, то понял, что кто-то что-то мне говорит, но я ничего не понимал, и с большим трудом в наплывшей усталости и на ватных ногах лишь следовал за Ильёй. Мне казалось, что я не успею дойти до кровати прежде, чем глаза мои закроются. Я практически рухнул на кровать, как застреленный метким снайпером.
— Похоже, досталось ребятам всё-таки, – сказал Мироныч и тут же исчез вместе со всеми находящимися в этой палате.
Всё побелело сначала, а потом я увидел госпиталь сверху и поднимался всё выше и выше. Всё удалялось до состояния, в котором нельзя было ничего разобрать, когда, наконец, исчез и я сам.