Фельетон «Петербургского листка».
Гроши дураков
На Петербургской стороне есть переулки и даже улицы, почти исключительно застроенные деревянными лачугами, в которых помещаются работники с ближайших фабрик и дровяных дворов. Долгое время на этом смиренном месте не появлялась ни одна лавочка, и трудовой народ, возвращаясь с поденщины или идя туда, должен был заходить в соседнюю улицу для покупки необходимых мелочей, чего-нибудь съестного или фунтика табаку, без которого у нас на Руси, все равно что без хлеба, обойтись простой человек не может.
Но с дешевизной водки и распространением торговли ее повсюду, и в этом смиренном уголке раскинулась заманчивая вывеска с цветными бутылками и многознаменательными словами: «Продажа хлебного вина распивочно и на вынос». В первый день ее появления несколько умных старческих голов изъявили сомнения, чтобы какая-нибудь торговля могла процветать в таком захолустье, на что хозяин вывески только улыбался. Вскоре под свежей вывеской распахнулись двери, заново окрашенные, и открылся вид на широкий прилавок и высокие шкапы, уставленные разноцветными и разнокалиберными склянками.
За прилавком посетители могли попеременно видеть то хозяина, мужчину с весьма лукавой физиономией, то жену его, смазливую, веселую женщину самого цветущего возраста и обоих всегда готовыми к услугам. Некоторые из поденщиков, возвращаясь вечером домой от работы, остановились даже перед этим достойным удивлением зрелищем:
«Ишь ты, куда с бутылями залез?» — заметил один из них, оскаливая зубы на нового соседа.
«Нешто тебе места в городе не было?» — заигрывая, спросил другой виноторговца.
«Взгрустнулось по вас, родимые, не взыщите» — отвечал им тем же тоном хозяин распивочной.
На следующий день, которые посмелее, зашли уже поглазеть и во внутренность лавчи, да кстати отведать дешевочки, рюмочку-другую. А через неделю распивочная сделалась местом сходки взрослых ребят целой улицы. Дела хозяина пошли в гору. Он только знал, собирал гроши, словно оброк со своих соседей, да прятал в сторонку набежавшую выручку. Разноцветные бутыли опорожнялись, наполнялись снова горячительным напитком, невская вода стала чаще и чаще умерять забирающую силу белого венца, а народ со всех переулков, словно заколдованный, валил к лавке.
Прошло много месяцев, миновал и год. Смиренные лачуги, служившие мирными жилищами разнородных тружеников, изменили свой вид. В некоторых прибавилось постояльцев, другие опустили. Отдельные комнатки, в которых бывало жили трудолюбивые семьи работников, теперь разбились на углы, в которых угрюмо теснились старые и малые. Бедность сменила прежнее довольство, разгул прежнюю веселость. На улицах чаще стали появляться мрачные лица задорливых пьяниц, в домах чаще раздавались слезы и жалобы.
Но кабачок процветал. Из подвала заманчивые бутыли перешли в первый этаж дома, изгнав предварительно его жителей. Искусительная вывеска вытянулась перед крашенным крылечком нового помещения. Прилавок хозяина пополнился, кроме известных принадлежностей, ситником, калачниками да дешевыми пирожками. Лукавая физиономия виноторговца улыбалась еще приветливее прежнего и еще гостеприимнее угождала посетителям белолицая супруга его.
Раз в распивочную в числе других гостей зашел земляк хозяина. Старые знакомые тот час узнали друг друга и, удалившись в смежную комнату, разговорились на свободе.
«Ого! Барином наш Клим зажил» - воскликнул гость, входя в указанный покойничек и обозревая кисейные занавески, очень приличную мебель и даже некоторые безделушки, составлявшие убранство его.
«Да, Господь милует, живу помаленьку», — отвечал с самодовольной улыбкой хозяин.
«И женку-то вырядил, точно для светлого праздника».
«Нельзя, куманёк, народ торговый, ходить в чёрном теле не приходится».
«А давно ты сколотил себе деньгу?»
«Не так давно, Пётр Кондратьич, как за ремесло взялся, всего годок будет».
«Годок! Ишь ты, счастье какое человеку! Я вон пять лет сумку тащу, а всё не оброс мохом».
«Да ведь это как придется, Петр Кондратич. Иной в месяц столько зашибет, сколько другому в год не выходит. К тому же ты разносчик, кормилец, а это примерно сказать особ статья».
«Вот те раз, нашел чем корить. Не падиной и я торгую, наживались люди и в разносчиках. Не в том кум штука, а ты скажи лучше напрямки, как приловчился ты в эфтакое короткое время обернуться?»
«Да как тут приловчаться особенно», – возразил, поглаживая бородку хозяин, - «знамо, сноровка на все нужна».
«Сноровка?»
«Ну да, и бережливство. Деньги дырявой мошны не любят».
«Полно вилять языком-то! И моя мошна не штопана», – заметил гость, недоверчиво кивая головой.
«Да еще, Петр Кондратьевич, нужно, чтобы характер был поласковей. Покупатель, будь он простой человек, али чиновный, привета себе требует».
«Знамо, за эвтаким добром и мы к себе в карман не полезем. Так вот те и все?»
«Все».
«Эх, шутишь, хозяин? Видно, не хочешь правду-матку товарищу выболтать. Думаешь на речах провести? Да не на того напал. Не больно я, брат, доверчив».
Хозяин вопросительно взглянул на гостя и, вероятно, поняв смысл зародившегося в нем подозрения, наклонился и вкрадчиво произнес:
«Эх, кум, не гораздо и ты догадлив. Чему дивишься? Гляди-ка на бутыли: вишь, они, сердечные, как брюхато стоят, дураков прохожих заманивая? Кабы товар мой на умных шел, так, почитай, и теперь бы с нуждой мыкался. На глупость-то рассчитывать завсегда вернее. Вот рассчитал я, да и пораскинул зелье свое им на глаза. Смотришь, не тот, так другой завернет и поотведает. Земля ведь не клином сошлась, разумного только найти трудно, а безумных и искать нечего, сами набегут. Вот от грошей-то их я и поправился».
Голос Клима, сдерживаемый им из осторожности, не мог, конечно, долетать до слуха всех его кабачных посетителей, так как разговор происходил не в самой распивочной, а в смежной с ней комнате. Однако ж был слышен рослому и дюжему парню, случайно поместившемуся возле самых дверей хозяйской половины и беззаботно пившему обычную порцию водки. Парень обернулся. Перед ним полуоткрыто стояла дверь смежной комнаты, пропустившая только что полную фигурку хозяйки. Глаза его могли свободно рассмотреть господствовавший там порядок и вдоволь налюбоваться красотой убранства. Парень вздохнул.
Бывают степени опьянения, когда человек не доходит еще до сварливости и не вскидывается на обидчика, если тот вымолвит словечко ему не по нраву. В такие минуты он даже и за стенами кабака способен к размышлению. Парень допил стакан свой, задумчиво выложил несколько медных денег на прилавок, вышел и тихо побрел вдоль улицы. Чем далее он шел, тем угрюмее и озабоченнее становилось лицо его, тем медленнее шаг, тем еще, тем чаще вырывались из груди отрывистые звуки скрываемого негодования.
Вот на углу переулка показался низенький деревянный домик, погнувшийся от старости и сырости. Из единственного закоптелого окна его, выходящего на улицу, пугливо выглянули две русые детские головки и скрылись в тот час же. Парень угрюмо толкнул калитку, сделал два-три шага по грязному двору, повернул направо и вошел в сени. Вот и его квартира, прямо из сеней направо комора, разделенная на два помещения и обитаемая девятью душами. Вот и хозяйка его, изнуренная трудом и лишениями, но еще молодая женщина, робко и безропотно встречающая его у порога. Вот и дети, заплаканные и может быть голодные, а там в уголке золовушка с ребеночком на руках, укутанным в лохмотья.
Парень сел к столу, хозяйка накрошила в воду краюху черного хлеба, семья пообедала. На другой день парень отправился на заработок, взглянул со вздохом на красивую распивочную и, опустив голову на грудь, прошел мимо. Возвращаясь домой, он принес детям гостинца по калачику, докупил жене круп для стряпни. А дальше так стал и дочиста отдавать деньги своей хозяюшке на расходы.
«Что ж ты, Лукьяноч, нас забывать стал? Не как другой месяц пропадаешь», - заметил раз лукавый хозяин кабачка, проходившему всегда мимо парню.
«Собирай, батюшка Клим Саввич, подушную с других дураков», — отвечал парень. «С нас будет. Прощения просим».
«Что так?»
«Да так, кормилец. Больно надоскучило кидать трудовые деньги в машину твою. Да что тебе за мной тягаться? Я чай земля клином не сошлась. Разумных людей, почитай, не докличишься, а безумных и искать нечего, сами набегут. Глянь-ка, сколько набралось их к твоему прилавку, словно бараны на стрижке. Ну ты и тяни с них, тяни, гроши дураков счастья дают. А от меня уж, родимый, отваливай, я завсегда от твоей милости отказываюсь».
Александра Катенкамп
Спасибо, что дочитали до конца, за подписку, лайк и комментарий.
Читайте другие истории старого Петербурга, до новых встреч.
#история #Россия #Петербург #скрепа