13
С М Е Р Т Ь С Л О Н А
Великий шедевр Природы, Слон,
единственное безвредное огромное
существо; гигантское дикое животное.
Джон Донн[1]( 1612 г.)
Пока шли переговоры о приобретении Ол Ари Ньиро, Паоло решил, что он хочет застрелить слона. Я посчитала это его желание вздорным, неоправданным и жестоким, и между нами состоялся серьёзный спор.
Если бы он знал тогда то, что мы знаем о слонах сейчас - насколько они чувствительны и добры, как устроены их семьи, об их преданности, а главное, сколь поразителен их ум, я не сомневаюсь, что Паоло никогда бы не отправился охотиться на слона. Но он был охотником, да и времена тогда были другие. В Найроби процветали магазины, предлагавшие всевозможное охотничье снаряжение; хорошо шли дела у таксидермистов и торговцев сувенирами, предлагавших изделия из слоновой кости и шкуры. Теперь эта эра кажется далёкой и странной, но это было не более двадцати лет назад. Порядочные люди, уважаемые инспекторы по охране диких животных, богатые и известные люди, ставшие сейчас безупречными защитниками окружающей среды, в те годы считали охоту чем-то само собой разумеющимся, это ни у кого не вызывало ни малейшего непонимания или осуждения. Как сократилось количество диких животных и как изменилось отношение к ним людей.
Паоло решил отправиться на север и зарезервировал охотничье угодье в районе Гарбатулы и Исиоло. Стиснув зубы, влекомая желанием увидеть незнакомую мне часть страны, я приняла предложение принять участие в сафари. Паоло пригласил также Колина и Люку. Колин хотел добыть слона с бивнями весом примерно по пятьдесят килограммов каждый. На языке белых охотников такой слон назывался «хандрид- паундер» («сто-фунтовик»). Меньшие варианты его не интересовали. Найти такого гиганта даже в те времена было практически невозможно. Колин действительно так и не нашёл своего «хандрид-паундера».
Пальмы дум, жаркая сухая местность, пыль, песок и верблюды – таков фон нашего рискованного предприятия на земле племён сомали и боран. Красивые и дикие, одеты они были преимущественно в свои традиционные одежды: длинные клетчатые kikoi для мужчин и длинные платья, вуали и шали или юбки из шкур, а также украшения из янтаря и серебра для высоких гордых женщин с глазами подобными темному бархату.
Мы проводили день за днём, пробираясь пешком сквозь кустарниковые заросли под предводительством проводника из племени сомали в поисках крупного самца с большими бивнями. Сопровождаемые сонмами мух, мы проходили под палящим солнцем через деревни и лагери кочевников. Нам встречались люди, несущие сосуды из тыквы, наполненные кислым густым верблюжьим молоком. Мы проверяли следы близ угрюмых водоёмов, где среди отпечатков копыт верблюдов, ослов, коз и крупного рогатого скота иногда удавалось различить величественные круглые, слегка морщинистые следы слонов.
Вечера проводили у костров. Мужчины пили пиво и рассказывали о своих приключениях на охоте. Я, сидя со стаканом узо (крепкий алкогольный напиток с анисовой вытяжкой) в руке, чувствовала себя среди них лишней. Затем мы погружались в глубокий, но короткий сон сильно утомившихся людей. Я плохо помню детали этих долгих двух недель погони за ускользавшим слоном, невидимым, находившимся где-то перед нами и – как я втайне радовалась – недостижимым. Мы встретили много маленьких и больших стад, и я снова смогла оценить мастерство Люки, его умение и сноровку, с которыми он проводил нас через эти стада, буквально среди ног этих огромных существ, сквозь окружавший их резкий запах, так близко, что, казалось, их можно потрогать.
Наконец, как-то в полдень мы неожиданно увидели трёх слонов, пасущихся со стороны ветра. Один из них был крупным самцом с толстыми, хотя и не очень длинными бивнями, более внушительной особи мы пока ещё не встречали. Два других были его молодыми воинами.
Охотник кивнул Паоло. Паоло взглянул на Колина. Предлагая
право выстрела, но тот покачал головой – самец явно не был «хандрид-паундером»…возможно, его бивни весили семьдесят или восемьдесят фунтов.
Думаю, Паоло начали надоедать эти поиски, казавшиеся даже ему бессмысленными. Он видел, что мне плохо. Очевидно, я была вредителем, незаметно наносившим вред сафари. Возможно, мне вообще не стоило присоединяться к ним, но мне хотелось быть с Паоло, и мне было интересно любое приключение, обещавшее что-то необычное.
Паоло коротко взглянул на меня. Я энергично замотала головой. Мы оба повернулись к слону, находившемуся не более чем в пятидесяти метрах от нас. Слон непрерывно хлопал ушам, не обращал на нас внимания и продолжал спокойно пастись в близлежащих кустарниковых зарослях.
Время от времени он тряс своей большой серой головой. Затем поворачивался в нашу сторону. Он чувствовал чьё-то присутствие, но он не видел нас и не мог почуять наш запах, поэтому оставался спокойным. Я прочитала решимость в напрягшейся челюсти Паоло, и мое сердце замерло. Неслышно ступая, он быстро приближался к слону. Стараясь не отставать, я вслед за ним вышла на открытую местность, взглянула на мощную серую громадину и почувствовала свою незащищённость. Паоло прижал приклад к плечу и прицелился.
Слон посмотрел на него, тревожно поставив уши. Я зажала свои уши руками, зная оглушительный грохот 458 калибра.
Прогрохотал выстрел, вспугнув мух и ящериц, и старый самец резко задрал голову кверху, подняв бивни к небу и не издав никаких звуков.
Эта тишина продолжалась несколько секунд. Затем слон упал на землю, словно величественное дерево, поражённое ударом молнии.
Все затаили дыхание, моё сердце бешено колотилось. Все действия были растянутыми во времени, как в немом замедленном кино. Сопровождавшие его слоны, поражённые и непонимающие, что произошло, в поисках объяснения вытянули хоботы, яростно трубили и широко растопырили уши, как бы имитируя нападение, затем они неожиданно одновременно развернулись и, круша на своём пути заросли кустарников, исчезли.
Паоло побежал к слону, чтобы нанести завершающий удар, я двинулась следом. Приблизившись к нему, мы увидели круглую тёмную дыру, похожую на зловещий цветок, выросший в середине его лба.
Это был точный выстрел в мозг. Но слон – самое большое животное, обитающее на Земле. Его мозг умирает не сразу. Мне был виден один его глаз. Он находился так близко, что я могла бы потрогать его, коричнево-жёлтый, большой и прозрачный, обрамлённый прямыми пыльными и очень длинными ресницами. Зрачок был тёмным и подвижным. Слон смотрел на меня. Я взглянула в этот глаз как в зеркало и увидела своё отражение – маленькую прямую фигурку в шортах цвета хаки. Осознав, что я – это последнее, что он видит, я почувствовала себя ещё меньше. Мне показалось, что в его умирающем взгляде было выражение оскорблённого удивления, и я от всего сердца постаралась передать ему мою скорбь и моё сочувствие и попросить у него прощения. С нижнего века скатилась большая белая слеза и покатилась по щеке, оставляя влажный тёмный след. Веко слабо затрепетало. Слон умер.
Я обернулась к Паоло с глазами полными слёз, с комком гнева и стыда в горле. «Какое право»… Он наблюдал за мной.
Подошёл охотник и, согласно существующему обычаю, похлопал Паоло по спине.
- Хорошая работа. Точный выстрел в мозг. Поздравляю
Паоло продолжал наблюдать за мной. И как это часто бывало, между нами установилась особая связь, весь остальной мир отступил, словно в нём остались только мы двое. И этот слон.
Мои глаза сверкали. Внезапно Паоло сделался печальным и усталым. Он покачал головой, будто хотел избавится от сцены, частью которой мы с ним были.
- Это не повторится,- сказал он.- Я обещаю. Больше этого не будет. Это был мой последний слон.
И в то же время он был его первым слоном.
Люка точил свой нож. Машина находилась в нескольких милях от того места, и мы вместе отправились за ней. Вернувшись, мы обнаружили, что два молодых слона-охранника вернулись и в слепой ярости уничтожили все кусты и молодые деревья возле того места, где лежал их друг, и заботливо укрыли его тело зелёными ветками.
В тот день я больше не разговаривала. Паоло был непривычно тих. В наступившей ночной тьме, перед тем как лечь спать, я вспомнила, что слон убил его брата.
14
ХОРОШИЕ СПУТНИКИ
For golden friends I had…
A.E. Housman/ The Welsh Marches
… моим златым друзьям
А.Э.Хаусман «Болота Уэльса»
Мы переехали в Лайкипию.
На землях ранчо Ол Ари Ньиро имелось 5000 овец дорперской породы, белых животных с черной головой, славящихся прекрасным мясом, и 6000 голов крупного рогатого скота породы боран, крепкой разновидности коричневых, белых, чёрных или пятнистых полорогих жвачных животных, происходящих от зебу. От них они унаследовали жирный горб на спине, добрые спокойные глаза и приспособленность к суровым условиям каменистой местности и скудным пастбищам. За счёт содержания этих животных и существовало ранчо. В Ол Ари Ньиро животные были поделены на большое количество стад, численностью по нескольку сотен голов каждое, по принципу пола, возраста и окраски, причем этот последний признак весьма умно позволял тотчас же определить к какому стаду принадлежат животные, обнаруженные бродящими по кустарниковым зарослям. Часто случалось, что хищники или внезапно налетевшая гроза пугали животных, пасшихся среди густой растительности, они разбредались по сторонам, и их исчезновение обнаруживалось только ночью.
Каждый день после захода солнца пастухи, на суахили их называют wachungai (вачунгаи), собирали крупный рогатый скот и овец в соответствующие примитивные традиционные круглые (бомас) загоны, огороженные ветками колючих кустарников - bomas - и пересчитывали их. Потерянных животных немедленно начинали искать, поскольку ночью беззащитные животные могли стать жертвой льва, леопарда или гиены. Однако нападения происходили довольно часто, поскольку львов хлипкая ограда не останавливала, они перепрыгивали через неё и уносили какого-нибудь молодого бычка или только что отнятого от вымени телёнка, вызвав переполох в стаде, толпящемся в тесном загоне. Леопарды и гиены предпочитали овец или новорожденных телят. В непроглядной ночной тьме пастухи практически могли лишь поднять крик, бить в металлические барабаны, стрелять в воздух и надеяться на лучший исход. Если лев в течение длительного времени продолжал поедать домашнюю скотину, у него возникало пристрастие к жирному мясу, и ленивые по своей природе кошки выбирали в качестве своих жертв этих покорных животных, не имеющих возможности спастись или оказать им сопротивление. В таких случаях в течение дня заготавливалась приманка, сооружалось из веток укрытие с учётом направления ветра, и ночью Колин или Паоло, а то и оба одновременно, взяв с собой Люку, отправлялись в ночь подстерегать льва.
Крупный рогатый скот и овцы регулярно подвергались обработке растворами инсектицидов. Это делалось, чтобы избавить их от насекомых, преимущественно клещей, переносимых дикими буйволами. Домашние животные подцепляли клещей, поедая траву на выпасах, и заражались различными болезнями, которые могли стать смертельными, если их во время не обнаружить и не излечить от них животных. Колин и обученные им люди отлично справлялись с этой проблемой. Хочу упомянуть человека из племени меру по имени Гарича, природного ветеринара, умевшего прекрасно обращаться с любыми животными, а также старших работников Нгобиту и Тункури. Эта обработка животных называлась менунда, и от этого слова на языке суахили получили своё название и место, где происходила эта обработка.
Раз в неделю рано утром туда сгоняли огромное количество животных. Издавая блеяние и мычание, они двигались в облаке пыли, сопровождаемые свистом и резкими криками пастухов. Затем их группировали, загоняли в ограждённые деревянными перегородками проходы, и они послушно проходили по одному под струями инсектицидов. Им давали обсохнуть. Затем их гнали обратно на их пастбища, и они, освобождённые от паразитов, резво продирались сквозь невысокие кустарники под внимательным присмотром своих оборванных пастухов. Их часами сопровождал приятный химический аромат и полчища мух, кружившихся над ними в бесконечном танце в тёплом полуденном воздухе.
Я была поражена умением пастухов различать вверенных им животных, тем, как они подмечали малейшие изменения в их поведении. Они давали им имена, как мы даем их своим домашним питомцам, и помнили характеристики каждого из нескольких сотен животных.
Крупный рогатый скот и овцы мирно паслись на тех же пастбищах, что и дикие животные. Так было всегда с тех пор, как в Африке появился домашний скот. В часы дневной жары я часто наблюдала, как на природных водоёмах или на запрудах возле плотин на одном берегу мирно пили воду домашние животные, а на другом – слон. Мне это очень нравилось.
В то первое счастливое время моей жизни в Лайкипии я ежедневно узнавала или испытывала что-то новое. И как не было конца моему любопытству, так не было конца и тому, чем могла поделиться Африка.
Вначале мы поселились в маленькой хижине, построенной нашими предшественниками со спартанским пренебрежением к уюту в месте, названном Кути. Так назывался и самый высокий из расположенных поблизости холмов. Хижина располагалась в северо-западной части ранчо, примерно в восьми километрах от Центра, где находилась мастерская, большая деревня, офис и дом Франкомбов. Дом был столь непритязателен, что мне в нём было нечем заняться, и у меня оставалось много времени для новых открытий. В Ол Ари Ньиро имелось буквально всё, чем славится Африка: бесконечные просторы, первобытная нетронутость пейзажей, умелые люди, масса животных и растений.
Здесь осуществилось все, о чём мечтал Паоло. Его любовь к природе, к животным, к свободе была, как это часто бывает, связана с любовью к охоте. В Африке никто не охотится в одиночку, но с ним, конечно же, был Люка.
До того как мы построили собственный дом, во второй половине дня неизменно появлялся Люка с его смышленым, расплывшимся в улыбке лицом, готовый к приключениям. Худощавый Люка стал привычной тенью, сопровождавшей Паоло в его ежедневных экспедициях. Между ними возникли совершенно особые тесные взаимоотношения, какие могут сложиться только в Африке, поскольку они оба подвергались общим рискам и делили энтузиазм многих часов, дней и ночей, преследуя одну и ту же жертву, идя по одним и тем же следам, лелея общую мечту. Когда Паоло и Люка отправлялись на охоту за буйволом, я тоже часто уходила из дома. В такие дни я постигала и открывала для себя этот континент с его таинственными существами, с его загадками и драмами, сильными эмоциями и неизбежными открытиями моего внутреннего, наиболее незащищённого естества.
Если для Паоло в те ранние дни компаньоном был Люка, то моим был Гордон. Он помог мне смириться с реальностью, скрывавшейся за романтическими мечтами о жизни в Африке, с неизбежной уединённостью этой жизни, а порой и с одиночеством. В те дни мне пришлось учиться справляться с реальностью, абсолютно противоположной той светской жизни, которую я вела в Италии; приспосабливаться к иным ценностям и иной повседневности. Его спокойствие и надежность успокаивали и защищали меня, и до конца моих дней я буду помнить его с благодарностью и любовью, как одного из тех, кто оставил важный след в моей жизни.
Тот факт, что он был собакой, совершенно не существенен.
- Выбери одного из них, - предложил мне мой друг. Все щенки были игривыми, пушистыми и милыми, но один из них производил впечатление умного, серьёзного и энергичного существа. Он пристально смотрел на меня, словно человек, и я сразу поняла, что возьму именно его. Я назвала его Гордоном в честь давшего его мне друга.
С самого детства я всегда чувствовала, что ты можешь назвать какое-то место своим домом, лишь в том случае, если ты делишь его с собакой. Гордон был щенком немецкой овчарки, кругленьким, лохматым с внимательными и умными глазами. От своей бабушки, бельгийской овчарки, он унаследовал экзотическую генную особенность, которую я считала основой его необычности. Он с первого взгляда показался мне особенным, энергичным, многообещающим маленьким щенком.
Я завела привычку ходить гулять в буш[2] с Гордоном, положив в карман коротких брюк цвета хаки блокнот и ручку. Я ходила по этим сухим зарослям, а Гордон неотступно следовал за мной. Время от времени я останавливалась, чтобы почесать его за ушами или между носом и лбом, что так любят собаки, и его молчаливый восторг служил мне наградой. Найдя желанную тень какой-нибудь густой акации, я ложилась на землю, положив голову на его сильное тело здоровой собаки. Сквозь завесу филигранных, перистых листьев виднелась бескрайняя голубизна африканского неба. Я доставала блокнот и, окруженная идеальным спокойствием, начинала сочинять стихи.
Хотя я никогда не сожалела о том, что мы выбрали Лайкипию для нашего постоянного проживания, вначале было совсем непросто приспособиться к полной перемене окружающего пейзажа, к рутине повседневной жизни, привычек, занятий и круга общения. Паоло, приобретавшему навыки и знания, необходимые для новой жизни, приходилось большую часть дня проводить вне дома. Будучи жаворонком от природы, он уходил из дома в предрассветные часы и часто не возвращался до заката. Наш дом ещё не был построен, сад не был разбит, поэтому у меня было много свободного времени для того, чтобы всё обдумать и примириться с моим бесповоротным выбором.
В эти первые дни Гордон был моим постоянным компаньоном. Это именно он каким-то непостижимым образом
сделал незнакомое мне привычным, а чуждое приемлемым. Он охранял меня с добротой, отвагой и безграничной преданностью. Ночью он спал у двери моей спальни, и его глубокое дыхание действовало на меня успокаивающе. Он частенько просыпался, встревоженный каким-нибудь посторонним шумом или принесённым ветром запахом дикого животного. И тогда я слышала, как он облаивал тени животных. Порывы ветра раскачивали недавно посаженные перечные деревья и тревожили розовоногих ходулочников, начинавших издавать жалобные крики. Гордон был родоначальником многочисленной собачьей династии.
С течением времени окружающие пейзажи и запахи становились привычными. Я научилась различать следы различных животных на сухой земле и извилистые тропы в буше. Я отличала кашель леопарда от рёва льва, ржание зебры от нервного голоса импалы. Я узнала, как кричит «уйди-прочь-птица»,[3] узнала голос африканского коршуна-рыболова, резкое дыхание носорога как бы сливающегося с серебристой неподвижностью зарослей камфорных кустарников. В густых зарослях Лайкипии носороги были столь же неуловимы, как невидимый трубкозуб, чьи лазы, вырытые посреди утрамбованной грунтовой дороги являются единственным доказательством самого существования трубкозуба и его непрекращающихся поисков термитов. Нужно отметить, что эти ямы, были такой же угрозой автомобильным покрышкам, как и вырываемые кабанами–бородавочниками. Я познакомилась с акациями и суккулентами, узнала, какие ягоды являются съедобными, а какие - ядовитыми. Изучение языка суахили протекало легко. Я совершала прогулки каждый день, иногда с Паоло и Люкой, иногда с Гордоном. Часто я гуляла с Миримуком.
Миримук был худым мужчиной неопределённого возраста из племени туркана. На взгляд европейца ему можно было дать лет шестьдесят. Опалённый солнцем до черноты, с утратившими белизну зубами, со впалыми щеками и слегка выпуклыми глазами, он казался стариком, но его неутомимые ноги шагали по-молодому пружинисто, и как я узнала позднее, ему в то время было всего сорок с небольшим.
В Африке возраст отождествляется с мудростью, поскольку изначальной культурой являлись знания и навыки, приходящие с опытом и со временем. Стариков почитали и уважали. Молодые люди слушали их рассказы, к ним обращались за советом в улаживании ссор и при вынесении решений по различным аспектам деревенской жизни. Пережив много смен сезонов года и помня рассказы своих родителей и дедов, они могли предугадать порядок выпадения осадков и различить ранние признаки наступления засухи. Им были известны секреты жизни животных и свойств растений, традиционные лекарственные растения, а также ритуалы ублажения богов и предупреждения их гнева. Старики являлись библиотеками, где хранились все знания племени, необходимые для выживания и процветания. Как в стаде слонов именно старые самки ведут более молодых животных к местам водопоя и к хорошим пастбищам, так и старики направляли жизнь деревни по правильному пути.
Миримук был искусным и столь же молчаливым, как его тень на жёлтых камнях и красной почве троп, которыми он, не зная усталости, водил меня по следам носорогов, поднимаясь на холмы, скатываясь по крутым обрывам и пробираясь по узким ущельям. Он клал руку на свежий соскоб древесной коры, оставленный носорогом, определял его температуру, смотрел, насколько испарилась влага, и как изменился цвет, и на этом основании определял, насколько свежим был этот соскоб и как далеко от нас мог находиться носорог. Мы поднимались на возвышенности и упорно бесшумно шли вслед за носорогом, пока его следы ни становились более чёткими. Тогда, осторожно раздвигая листву шалфея и эвклеи, он указывал мне костлявым пальцем – его запястье украшал браслет из голубых бусин – на массивную серую глыбу, находившуюся в нескольких метрах от нас с наветренной стороны. Обычно носорог спал, неподвижный и массивный как пень искривлённого оливкового дерева и такой же обесцвеченный, абсолютно сливающийся с окружающей природой. Порой он просыпался, встревоженный каким-то звуком, поворачивал нос по ветру и принюхивался, высоко задирая нос. Или ветер вдруг на какое-то мгновение менял направление; наш запах тут же нарушал покой невидимых нам антилоп канна, топот их копыт будил носорога, и они исчезали вместе, сопровождаемые громкими звуками катящихся камней и треском сломанного кустарника.
Мы гуляли по небольшим засушливым долинам, распугивая полчища недовольных кормящихся там бабуинов, чьи тревожные крики отдавались эхом в узких ущельях и распугивали птиц-носорогов и коричневых попугаев, сидевших на вершинах жёлтых пинкний и фиговых деревьев. Иногда в часы полуденного зноя нам встречалась какая-нибудь стоячая вода, и Миримук иногда пил из этих пенистых луж, черпая воду пригоршнями и посмеиваясь над моей тревогой. Мы задерживались на какое-то время в тени, садились на какой-нибудь камень и разговаривали о том, что увидели, а что пропустили. Я делилась с ним тем, что захватила с собой из дома, обычно это был лимон, чтобы утолить жажду. Он нерешительно лизал его и покачивал головой, ощутив его кислоту, а его глаза на худощавом лице искрились смехом. Говорил он редко, только в том случае, если его побуждали к этому. Говорливость не пристала следопытам, чьи уши должны постоянно прислушиваться к любому шуму, возможно несущему опасность. Но его знания о буше и умение жить в этих условия были выдающимися, мы отлично понимали друг друга, и я в неоплатном долгу перед ним за всё, чему он меня научил.
Мы пережили вместе с ним незабываемые моменты. Случалось, что мы едва не натыкались на спящего дикого буйвола или оказывались всего в нескольких метрах от первого слона из большого стада, пересекавшего тропу. Они моментально окружали нас, и я слышала урчание в их животах гораздо ближе, чем мне этого хотелось. Слоны наступали своими чувствительными ногами на ветки, а если слон вдруг исторгал трубный звук, сердце моё замирало. Но рядом с Миримуком я чувствовала себя в безопасности, как и рядом с Люкой. Они знали всё о движениях ветра, они понимали ход мыслей выслеживаемых ими животных. Они могли предугадывать их поведение, они знали, когда можно подойти к ним близко, а когда следует быстро и тихо отступить. Однажды мы обнаружили неимоверно раздутого питона, задушенного бушбоком,[4] которого он хотел съесть. Длинные острые рога самца антилопы пропороли его пятнистую кожу, а трупные мухи, облепившие его большую плоскую голову , создали на ней новые узоры.
Я помню одну ночь с Паоло и Миримуком, проведённую у плотины Нгобито в ожидании буйвола. Это была характерная жаркая ноябрьская ночь, сухая и ветряная. Мы разложили наши одеяла на небольшом мысу восточного берега водохранилища. Он был немного приподнят над более плоской местностью и защищён редкими кустами кариссы[5]. Первым пришло на водопой небольшое стадо антилоп канна,[6]их серо-белые тела едва различались в предзакатных сумерках, порывы ветра доносили стук их коленных чашек, похожий на звук кастаньет. Немного позднее пришёл одинокий слон. Мы сидели и смотрели, как этот огромный силуэт, молча, развлекался с водой, зайдя в жидкую прибрежную грязь в нескольких ярдах от нас. До нас доносился его сильный характерный запах. Его прямой хобот засасывал воду галлон за галлоном, словно гигантская соломина, погружённая в пиалу с соком.
Затем взошла луна, ветер прекратился, и мы услышали приближение буйволов. Раздалось фырканье и характерный звук тяжелого, но резвого бега рысцой этих огромных животных, похожего на грохот перекатывающихся камней. И они появились перед нами. Три чёрных самца стояли по колено в воде. Пили и отфыркивались. Паоло чёткими спокойными движениями охотника навёл на них бинокль. У одного из буйволов были широко расставленные рога, и он казался действительно старым, а следовательно, был прекрасным объектом. Ружьё в ночной тишине открытого пространства, усиливающего все звуки, было взято наизготовку, тени под лунным светом казались чёрными, я чувствовала себя маленькой и неадекватной.
Чувствовалось, как нарастало напряжение. Смолкли голоса лягушек. Паоло поднял ружьё и прицелился. Я видела, как его палец обвил курок, и в это мгновение рука Миримука, быстрая и бесшумная, как жалящая змея, предостерегающе опустилась на его плечо. Я увидела, как спало напряжение мышц на шее Паоло. Миримук слегка повернул голову направо, и на его губах мы прочитали слово <Simba>(симба).[7] Мы замерли. Повели глазами, но и это движение, казалось, произвело шум. В нескольких метрах от нас, правее, на разрушенном старом термитнике, с отчасти наветренной стороны, сидели два взрослых льва, громадный самец с превосходной большой гривой и его самка. Носы они держали по ветру, их жёлтые глаза были спокойны, они полностью контролировали ситуацию, могущественные и очень опасные хозяева ночи. Даже если они и видели нас, они не чувствовали нашего запаха и не подали знака, что их это волнует. Было ясно, что они подстерегали ту же жертву, что и мы.
Напившись, буйволы пошли вдоль берега в нашу сторону, и через несколько секунд они должны были бы оказаться между нами и львами. Паоло и Миримук взяли ружья наизготовку, хотя я знала, что выстрелить они себе позволить не могут. В это же время лев повернул голову, его жёлтые глаза посмотрели прямо на меня, он бил хвостом, затем он прыгнул. Моё сердце остановилось, но под тяжестью льва упал шедший последним буйвол. Он издал бешеный предсмертный хрип, но затем поднялся и побежал в сторону густого кустарника, неся на себе висевшего у него на боку льва. Остальные буйволы скрылись в ночи с яростным рёвом, оставив своего компаньона погибать в одиночку в небольшой чаще. Какое- то время до нас доносились звуки, издававшиеся львами во время их трапезы, затем раздался скулёж шакалов и завывание гиены.
Бывали ночи, когда мы с Паоло поджидали мародёрствующих львов в укрытии из ветвей рядом с местом, где они оставили свою добычу и куда возвращались доедать убитого ими накануне бычка. Тишина, вой гиены, ритмичный крик филина, голос козодоя и хор сверчков, древесных лягушек, лягушек-быков. И затем при приближении льва наступает момент тишины: молчим мы, затихает всё живое, ночь погружается в молчание. Бывало, что в такой момент над нами пролетал самолёт – два маленьких красных огонька пересекали небо. В самолёте масса неизвестных нам людей, это пассажиры, направляющиеся в Европу и не имеющие ни малейшего представления о нас, находящихся под ними на земле. С тех пор я во время полёта всегда думаю о невидимых мною драмах, происходящих в этот момент далеко внизу.
Хруст разгрызаемой кости, тяжёлое дыхание, Паоло уже на ногах, его ружьё направлено в сторону добычи. Ветер доносит до нас запах дикой природы – характерные запахи плотоядного животного: зловоние разлагающегося мяса и запах крови. Проходит одна секунда. В белом свете фонаря появляются очертания массивного тела, глаза, как два горящих уголька, поднимаются над тушей убитого животного и устремляются в темноту, пронзённую лучом света. Звучит один выстрел. Лев высоко подпрыгивает, передние лапы вытянуты далеко вперёд, словно грозный геральдический лев на фоне золочёного креста… оглушающий рёв разрывает тишину. На миг воцаряется безмолвие, затем лягушки снова заводят свою песню.
Новизна нашей жизни в Африке заключалась не только в том, что нас окружала прекрасная, нетронутая цивилизацией природа. Не всего лишь в незнакомых прежде запахах – бьющий в ноздри запах земли и слонов, резкий аромат цветущего жасмина и луноцвета[8]; не только в невероятных концертах звучных птичьих голосов в золотистом предзакатном сиянии. Не в одних лишь очертаниях окрестных холмов, не только в коротких пурпурных закатах, не в ярких красках гибискусов и всего небосвода, не в желтизне выжженной солнцем травы или реакции на внезапно раздавшийся шорох листьев, на вспугнутого франколина[9] во время моих одиноких прогулок по бушу; не только в новизне неожиданных встреч с леопардом, застывшим в свете полной луны подобно изваянию.
Это был также совершенно иной быт, наполненный абсолютно иной ежедневной работой. В 1975 году они были в основном такими же, как во времена первых европейских переселенцев, и во многом, разве что с небольшими положительными изменениями, остаются такими же и сейчас, когда я пишу эти строки.
Источником электричества были дизельные генераторы английской компании «Листер Петер», стучавшие в ночи, как старое сердце. Наряду с электричеством, в ходу были свечи и фонари- «молнии». Телефонной связи не было. Связь с внешним миром осуществлялась с помощью сеансов радио-связи. Существовала очень полезная «Система обеспечения безопасности Лайкипии». Абонентами этой системы связи были все фермы и ранчо Лайкипии. Когда в Кении накануне получения независимости был объявлен режим чрезвычайного положения, в изолированных районах была создана полицейская частота, использовавшаяся для взаимной поддержки. В установленное время Роки несколько раз в день выходил на связь. У каждого абонента имелся кодовый пароль. Наш был – Дельта 28. Я обзавелась радиосвязью в Кути, и моим кодом был -Дельта 16. Сквозь треск в эфире прорывались голоса незнакомцев или друзей, мы обменивались информацией, и я часто думала, какой трудной была бы наша жизнь без этой жизненно важной услуги. Сознание того, что в случае возникновения чрезвычайной ситуации ты можешь выйти на связь и получить или послать сообщение, успокаивало. В последующем мы много лет пользовались услугами «Системы обеспечения безопасности Лайкипии», чтобы вызвать врача или самолёт, сообщить о каком-либо инциденте или получить срочную информацию, которая без этой связи добиралась бы до нас много дней. Мне казались немного нереальными эти постоянные разговоры с людьми, которых я никогда не видела, но тем не менее знала, что у них происходит, знала, как звучат их голоса, но не знала, как они выглядят.
В Кути не было ни холодильника, ни газовой плиты, ни электрического утюга, и многого из того, что в Европе считается само собой разумеющимся – ни стиральной машины, ни пылесоса. Все делалось вручную. Ежедневно выпекался хлеб, масло сбивалось из сливок, топливо нужно было собирать в зарослях кустарника, а затем разрубать ветки топором. Чтобы выгладить рубашку, нужно было разжечь костёр, получить раскалённые угли, чтобы наполнить ими старый чёрный утюг. Чтобы принять горячую ванну, нужно было разжечь костёр под примитивными металлическими ёмкостями, откуда горячая вода перекачивалась в ванну. Чтобы приготовить пищу, нужно было наполнить плиту нарубленными дровами. Для уборки полов использовались мётлы и швабры, а овощи рубили ножами.
Как повсюду в Африке, здесь было много людей, которые могли нам помочь, но их нужно было обучать, а мой суахили был ещё очень примитивным. Я изначально была готова к такому образу жизни, мне нравилось справляться с необходимостью приспосабливаться к иному ритму жизни, я с удовольствием осваивала навыки, которыми в Италии уже не владела даже моя прабабушка. Это было забавно и приносило удовлетворение, и хотя со временем мы намного улучшили наш быт, он во многом сохранял аромат старомодности. Я была бесконечно благодарна моей матери за то, что она всегда осознавала, что даже при наличии домашней прислуги девушка должна уметь готовить и поддерживать порядок в доме.
Я инстинктивно знала, как обучать помощников по дому. Найти людей, готовых оказывать помощь, было легко, но для того, чтобы достичь установленных мной стандартов, были необходимы желание, интеллект и способность освоить совершенно иной, чужестранный метод приготовления еды и поддержания порядка в доме. В Найроби имелся широкий выбор обученных людей. Совсем не так обстояло дело в такой глубинке, как Лайкипия. Я имела несколько неудачных вариантов, пока в один прекрасный день в нашем доме не появился Саймон.
До него дошли слухи о том, что в Ол Арии Ньиро появились новые «васунгу» (европейцы), и он пришёл в поисках работы. Этого длинноного юношу лет восемнадцати из племени туркана, худощавого, приятной нилотской внешности,с природной грациозностью движений и с внимательным и серьёзным взглядом ,рекомендовал мне Паоло.
- Испробуй его, - сказал он, - я знаю. у тебя получится. Он умный, у него хорошие манеры. Его отец был вождём.
Паоло, как всегда. Был прав. Мне юноша понравился с первого взгляда.
- Я слышала, что ты хочешь стать моим поваром. Ты умеешь готовить?
- Я могу печь хлеб. Если ты научишь меня, я смогу готовить вашу еду.
- Я могу научить тебя. Если хочешь учиться, можешь
научиться всему.
Саймон горел желанием научиться готовить.
Туркана – дикое племя скотоводов, пасущих свой крупный рогатый скот и коз на берегах одноименного озера. Это огромное озеро, воды которого отливают пурпуром и золотом с загадочными глубоководными местами серовато-голубых тонов, где обитают громадные рыбы, реликты доисторических времён. Внезапные штормы, вызываемые свирепыми ветрами, вздымают волны на его зеркально-гладкой поверхности. Люди племени туркана красивы и высокорослы. Их телосложение позволяет им преодолевать пешком большие расстояния. Саймон всегда ходил неторопливыми широкими шагами, словно шёл босиком по песчаным тропам.
Туркана любят молоко и мясо, и один из их самых больших деликатесов – это козёл, запекаемый в шкуре на горящих углях до тех пор, пока не сгорит шкура и не прожарится мясо.
Саймону было непонятно, зачем тратить так много времени на приготовление таких необычайных блюд, из которых состоит наша сложная, вычурная кухня. Но он приложил всю свою энергию и вежливое любопытство, чтобы справиться с этой новой задачей. Я с удовольствием наблюдала за его усердием и за тем, как быстро он научился готовить и изящно подавать приготовленные блюда, присовокупляя к этому новому для него заданию присущий африканцам дар украшательства и чувство цвета.
- Вы, васунгу, - сказал он мне однажды, - никогда не бываете голодны. Вы никогда не притронетесь к недоваренной, к наполовину сожжённой пище и к невыпотрошенному козлу. Ваша пища должна прекрасно смотреться. Сначала вы едите глазами.
Я научила его украшать подаваемые блюда листьями, куcочками лимона, цветами. И очень скоро он преуспел в этом, и, благодаря ему, мой дом прославился подаваемыми деликатесами и умением красиво их подать
Саймон Айтот был гордым, но старательным, вежливым, но отнюдь не подобострастным. Он говорил тихим голосом и пользовался уважением остальных слуг. Хотя он был самым молодым, должность повара давала ему высокий статус. После первого же дня работы стало ясно, что он самый главный.
[1] Джон Донн ( 1572-1631), английский поэт и церковный деятель, родоначальник метафизического направления.
[2] Bush – англ. буш, необработанная дикая земля. Заросшая кустарником.
[3] Go-away bird - англ. бытовое название белобрюхого турако, резкий голос которого напоминает собачий лай.
[4] Бушбок - антилопа гуиб или пёстрая лесная антилопа. Высота в холке ! метр, вес до 80 кг, рога с(только у самцов) ребристые спирали до 60 см.
[5] Карисса – кустарник с жёсткими листьями с шипом у основания и белыми ароматными цветами. Все части ядовиты. Плоды съедобны.
[6] Антилопа канна – самая крупная антилопа
[7] Simba – суахили - лев.
[8] Moonflower – луноцвет или ипомея, растение из семейства вьюнковых.
[9] Франколин, турач, птица из семейства фазановых.