Лошади буквально летели с горы. Мотавшиеся под дугой взбесившейся тройки колокольцы гремели набатом. Раскатившиеся сани с кибиткой, клонясь из стороны в сторону, казалось, вот-вот перевернутся. Вдруг один из седоков молнией метнулся в придорожный сугроб. Другой, ухватив лопнувшие поводья, осел, пытаясь выправить тройку, но вместо этого рухнул на землю. Окончательно ошалевшие лошади все быстрее неслись прямо на ворота, волоча за собой ушедшие на бок сани и запутавшегося в вожжах возницу.
Взвизгнув, девки бросились врассыпную. Раздался удар, потом треск ломающегося дерева. В тот же миг взмыленные кони встали как вкопанные. В безжизненно повисших вожжах болталась старая рукавица с еще дымившейся сигаркой, а возница с неестественно вывернутыми руками лежал поодаль. Зажав от страха рот концом платка, Агашка медленно приблизилась к лежавшему...
— Барин, барин сафонковский убился!
Истошный женский крик встревожил повисшую тишину и замер где-то над застывшим полем. С гумна, побросав цепы, бежали крестьяне; подобрав рясу, от церкви широким шагом спешил батюшка... Кто-то кинулся на конюшню за лошадью — скакать в соседнее Молдино за тамошним помещиком, лекарем Ауэрбахом. Кто-то, подхватив под руки распластанное тело, поволок его во флигель. Но все было уже напрасно — Алексей Венецианов не дышал.
Так нелепо и страшно в 67 лет оборвалась жизнь художника, сумевшего разглядеть красоту в простом русском крестьянине. Человека, не жалевшего сил и средств на поиски и обучение талантов из народа. Помещика, грезившего об облегчении доли своих крепостных. Любящего отца, до последнего дня мечтавшего обеспечить будущее дочерей. И всего этого в одночасье не стало из-за случайности на гололедной дороге...
От непокорного купеческого сына до признанного академика
А начиналось все в Москве в 1780 году, когда в семье купца второй гильдии Гаврилы Венецианова родился первенец Алексей. Дела отец вел основательно и прочил сыну продолжить торговлю. Но юношу влекло совсем другое. Он с детства любил рисовать и целыми днями пропадал у соседа Пахомыча, богемного художника, промышлявшего всем понемногу.
Вернувшись домой, Алеша забывал про еду, сидел за столом, отрешенно водя ложкой мимо рта. Встревоженный отец уже собрался идти к соседу с претензиями, но тут Пахомыч явился сам.
«Талант у парня-то вашего, почтеннейший!» - рассыпался он, выкладывая перед Гаврилой Юрьевичем рисунки сына.
Однако купец только раскричался в ответ и выставил советчика вон.
Приспособить дарование Алексея к семейному делу отец все же попытался. Вскоре в перечне товаров купца Венецианова в «Московских ведомостях» появились «очень хорошие картины, деланные сухими красками». Но с мыслью вырастить преемника Гавриле Юрьевичу пришлось расстаться. Тихий и молчаливый сын вдруг уперся: рисовать он хочет, а не торговать! Схлестнулись два упрямых характера. Однако юноша пошел до конца - отказался от доли в деле и отцовских денег, а потом засобирался в Петербург. Потянуло его к Академии художеств...
Путь в столице поначалу для провинциала был непрост. Алексей служил чертежником, писал портреты, а на сэкономленные крохи брал уроки у прославленного Боровиковского. И упорно добивался признания своего таланта. Сперва за «Автопортрет» получил звание «назначенного художника», затем и академика. Однако профессуру ему не давали, слишком самобытным, не укладывающимся в рамки казался его стиль. Венецианов все чаще писал не парадные портреты, а простых людей, бытовые сюжеты. Искал собственный путь в искусстве.
Переломным моментом стала встреча с тверской дворянкой Марфой Азарьевой. Купеческий сын, надворный советник Алексей Венецианов показался родне невесты завидным женихом. На приданое молодые приобрели имение Сафонково в Тверской губернии. И зажили своим домом, полные надежд на счастливое будущее.
Сафонковские университеты
Поначалу Марфа Афанасьевна только дивилась, с каким рвением супруг принялся осваивать науку сельского хозяйства. Изучал севооборот, планировал мелиорацию, выписывал книги и спрашивал советов у соседей. Но очень скоро Алексей Гаврилович начал удивлять публику совсем другим.
На покосы и посевные он вдруг стал выходить... с этюдником и красками! Уговорил мужиков прорубить в новом гумне окно для создания итальянской перспективы. И принялся рисовать крестьян: то за работой, то позирующих в образе античных богов и героев.
Удивление поместного дворянства от подобных забав было велико. Но еще больше округу потрясло другое - Венецианов начал создавать в имении настоящую школу живописи! Ученики к нему потянулись самые разные. Сироты-иконописцы из монастырей, дети дворовых, талантливые самородки из крепостных. Алексей Гаврилович принимал всех, не глядя на сословия. Покупал им краски и кисти, холсты и бумагу. Устраивал жить в петербургской квартире, чтобы могли учиться в Академии. Хлопотал о выкупе на волю крепостных, помогал получать вольные. Свято верил, что талант может по-настоящему расцвести только в свободном человеке!
«Венециановцы» (так стали называть учеников Алексея Гавриловича) быстро заявили о себе. На выставках их картины занимали целые залы, собирали медали. Вот только сам учитель, пренебрегая собственными нуждами, почти перестал выставляться. Тратил все силы и скудные средства на школу. Даже исхлопотал для нее ежегодное жалование в три тысячи рублей серебром. Но денег все равно не хватало. Пришлось закладывать имение, влезать в долги.
А в 1831-м грянула и вовсе страшная беда - от холеры в одно лето умерли жена Марфа Афанасьевна и любимый ученик Никифор Крылов. Венецианов остался вдовцом с двумя дочерьми-подростками на руках. Удар был настолько силен, что живопись впервые в жизни отошла на второй план. Теперь Алексей Гаврилович думал лишь о том, как прокормить и вырастить Сашеньку и Филицату.
Закат жизни: нужда, болезни, забвение
С годами положение Венецианова становилось все более шатким. Ученики один за другим покидали Сафонково и примыкали к набиравшему славу Карлу Брюллову. Академия по-прежнему не признавала самобытность таланта Алексея Гавриловича. На выставках он все чаще бродил в одиночестве, погруженный в невеселые думы. А взваливать свои беды на чужие плечи не привык.
Дочери тем временем подрастали. Надо было дать им образование, вывозить в свет, готовить приданое. Но на все это денег катастрофически не хватало. Филицату Венецианов пытался пристроить в Сиротский институт Воспитательного дома хотя бы классной дамой. Но та осталась лишь кандидаткой на место. В итоге девушка вынуждена была ждать своей участи в Петербурге под присмотром знакомых.
Сам художник с Александрой почти безвылазно жил теперь в Сафонкове. Здоровье сдавало, одолевали хвори. Но отказываться от последнего крупного заказа на иконостас для новой церкви в Дубровском Венецианов не стал. К тому же и заказчиком выступал не кто-нибудь, а сам тверской предводитель дворянства. Целую осень Алексей Гаврилович корпел над эскизами, несмотря на слабость, боли в затылке и «мушек» перед глазами. А 4 декабря, накануне Дворянского собрания, где должен был представлять свой проект, уехал в Тверь.
Лошади понесли на обледенелом спуске. Кучер в последний момент успел выпрыгнуть, а Венецианов запутался в вожжах. Удар, треск ломающегося дерева - и величайший русский художник своего времени остался лежать бездыханным на истоптанном снегу...
Не оцененный современниками гений
Следствие установило, что смерть Алексея Венецианова наступила в результате апоплексического удара, спровоцированного падением с саней. Тело привезли в Сафонково и после отпевания похоронили на Дубровском погосте рядом с женой Марфой Афанасьевной.
Александра и Филицата остались почти без средств к существованию. Из всего некогда богатого отцовского наследия у них на двоих был лишь сундучок с бельем да личные вещи. Сундучок пришлось отвезти на хранение в академическую кладовую. А вскоре там побывали воры - дно проломили, все приданое матушкино вытащили.
Сестры отчаянно цеплялись за Сафонково, которое стало для них родным. Но долги росли как снежный ком. И даже тысячи рублей, выделенной Академией художеств, на покрытие не хватало. В 1853 году имение пришлось продать с молотка.
Покинув Сафонково, сестры Венециановы принялись скитаться по съемным квартирам Петербурга. Перебивались редкими уроками живописи да рукоделием. А через два года случилась новая беда. В казармах Измайловского полка, по соседству с которыми квартировали Александра и Филицата, случился пожар. Огонь уничтожил большую часть уцелевшего отцовского наследия - книги, рукописи, картины.
Судьба и дальше продолжала преследовать несчастных женщин. Старшая, Александра, дотянула до 1882-го, одинокая и всеми забытая. Младшая дочь художника Филицата прожила на 15 лет дольше. А в революционные годы сгорел и их родной дом в Сафонкове...
Так закончилась история семьи Венециановых. Разбросанные по музеям и частным коллекциям, затерялись и многие полотна Алексея Гавриловича. То, что хотя бы часть бесценного наследия не исчезла бесследно — настоящее чудо!