После чего сразу же наступил день. И в его ослепительном свете я сначала увидел только те самые большие знакомые глаза. Они смотрели на меня, словно я им тоже был многажды знаком. Они смотрели, как на близкого человека, самым тёплым искренним светом. Потом и всё лицо, как лик иконный, показалось. Оно было бледным, но с лёгким румянцем и ямочками на щеках. Она мне даже улыбалась едва-едва, глаза немного прикрывая, как будто что-то явно зная про думы светлые мои о ней. Я в этой грёзе был словно невесом. И так расплылся в улыбке, что даже в действительности это было заметно, иначе я не проснулся бы от чужого смеха над мной. Смеялись как раз-таки над моей неосознанной улыбкой.
Я раскрыл глаза и увидел, как чуть ли не полпалаты насмехаются над моей счастливой миной.
— Да, похоже, писателя посетила сегодня муза, – сказал Мироныч и даже улыбнулся.
Я даже удивился, что он снова стал будто таким, каким мы привыкли его видеть. Снова весёлым и озорным стариком, хоть и одноногим солдатом.
— Да уж там, похоже, не одна приходила муза, – сказал Адриано и зачесался снова, как собака.
— Да, похоже, там было ещё три красавицы. Вера, Надежда, Любовь, –проговорил Мироныч.
— Много ты понимаешь в красоте, – засмеялся Адриано.— Я подумал, что пришла ещё одна блондинка, рыжая и негритянка, – добавил он, растянувшись «котячей» мартовской улыбкой.
— Ясно всё с тобой. Ты работай над своим потенциалом давай. Скоро выпишут на побывку домой, – сказал уже собранный, одетый Мироныч. — Что, писатель? Она? – спросил он меня.
— Она, – просто ответил я.
— Это хорошо. Ну, давай собираться. Илюха твой уже давно копошится. Скоро отъезжаем, – проговорил Мироныч.
— Голому одеться – только подпоясаться, – улыбнулся я.
— Ты, пожалуйста, писатель, после своих эротических снов что-нибудь на себя всё-таки набрасывай. Мало ли чего. Может, ко мне зайдёт Надежда Викторовна, – сказал Адриано, обнимая подушку.
— Эх, Андрейка, какая Надежда Викторовна? Надя-то если и приходит к нам, так исключительно ко мне, – засмеялся Мироныч.
— Ну да, давление измерить, – засмеялся Адриано.
— А у меня пульс, понимаете ли, пошаливает в аккурат, как она заходит в палату, – добавил раскрасневшийся Бережной.
Пока они дурачились, я быстро собрался и уже был готов к выезду.
Откуда-то вернулся Илья, серьёзный и собранный.
— Ну, что, ребяты, пора! – сказал Мироныч, поглядев в окно.— Давайте-ка сядем на дорожку, – добавил он, доскочив до своей койки.
Мы сели, и сели все, кто был в палате, даже те, кто лежали сели.
Мы помолчали минуту и встали.
— Удачи! – сказал Адриано, подняв вверх кулак.
— Счастливо, парни! – сказал обгоревший солдат.
— С Богом, мужики! – перекрестил всех оставшихся в палате Мироныч.
И мы вышли из палаты.
Спустившись вниз, в окна было видно, как у крыльца уже тарахтела «буханка». Мы вышли и сразу же забрались через боковую дверцу. В салоне были и другие выписанные. Но попав в салон «буханки», я понял одно: те, кого выписали и везли отсюда домой, не имели облегчения в чертах лица и радости, наоборот, лица сковала какая-то гримаса застывшей тревоги.
Ехали мы недолго. Вскоре нас пересадили в «Пазик», на коем мы и проследовали до города. Потом долго ждали на местном автовокзале с голубями и семечками. И снова автобус, но уже большой, междугородний, аж до самого Воронежа, который, в общем, ехал часов шестнадцать. И за это время я не то чтобы спал... Я словно пребывал в каком-то коматозном состоянии. Ноги от долгого сидения затекли почти сразу, что отразилось резкой болью на внутренней части выше колена. Остановки хоть и были, но они не позволяли до конца расслабиться. И это полунапряжённое состояние как-раз-таки не давало заснуть. Спать, вроде бы, сильно хотелось, но вместо сна получалось около сонное пограничное состояние, в котором невозможно было отдохнуть и в то же время воспринимать мелькающую в окнах действительность. Вся эта поездка была, как один муторный сон, с одним только отличием, что ты не лежишь и не можешь повернуться на бок.
Время от времени я то приходил в себя, то терялся. И в эти промежутки времени я поймал себя на мысли, насколько быстро я обнаглел. Ведь эти мучения в пути были в действительности пустяками по сравнению с тем, что довелось пережить в последние дни.
В отличие от меня Илья спокойно спал почти всю дорогу. А Мироныч просто занырнул глазами в окно и оттуда уже не выныривал практически до самого Воронежа. Да, конечно, мы останавливались, перекусывали, но почти не разговаривали. Казалось даже, что эти двое, что ехали со мною, вовсе не рады вернуться домой. Один только я, казалось, наконец-то успокоился и отпустил от себя эти несколько последних дней, перевернувших мою жизнь и, наверное, не только мою.
На подъезде к Воронежу Илья проснулся и словил просто необычайную бодрость. Вернулась в него какая-то лёгкость и простота.
Он начал даже делать какую-то разминку. Размахивал руками и чуть ли не приседал в проходе между сиденьями.
Не успел Илья закончить разминку, как автобус прибыл в пункт назначения и остановился. Выгрузившись, мы с Миронычем как-то лениво осматривались по сторонам с чувством усугубляющейся усталости. А Илья напротив, выглядел, как любопытный бойкий турист, и поэтому выводил нас из закуточков подсознанья, куда мы порой могли легко угодить, засыпая прямо на ходу. Но всё-таки мы добрались до перрона, на котором стоял наш поезд.
И наконец, когда все забрались в поезд и заняли свои места, вот тогда то мы с Миронычем начали потихоньку отходить от автобуса и приходить в себя. Да и вообще наше почти пьяное шатание по улице было, по всей видимости, следствием защитной реакции, которая периодически накрывала нас независимо от характера ситуаций, вызывающих её. Я заплетался сонной походкой и на двух ногах. Сложно было понять, как Мироныч ухитрялся удерживаться на одной и идти почти вровень, не уступая мне по скорости.
Рассевшись по местам плацкартного вагона, мы почувствовали значительное облегчение, но оставалась ещё одна пересадка в Москве, и только потом без каких-либо пересадок напрямую домой.
Выспавшийся в автобусе Илья всё суетился и не мог усидеть на одном месте. Только мы чуть отъехали, как он поспешил за кипятком. Заварил на всех лапши и туда же засыпал заварной картошки. Потом взялся за чай, пока мы с Миронычем, как два собутыльника, таращились друг на друга какими-то большущими, как куриные яйца, нездоровыми глазами.
Употребив довольно странную смесь заварной лапши и картошки, нас окончательно разморило. Она оказалась весьма сытной, чтобы быстро уложить наши тела. Мироныч почти сразу после еды завалился на бок прямо в куртке, даже не постелив ничего, а я всё-таки развернул матрас, залез на верхнюю полку и, ещё несколько минут поглядев на промелькивающие за окном уже весенние пейзажи, тоже отключился.
И спали мы, казалось, целые сутки, ибо очнувшись, оказались в точно таком же времени, как засыпали. Я не помнил не только то, что мне что-то снилось. Я не помнил даже пересадку в Москве. Я был каким-то опустошённым. В первые мгновения своего пробуждения мне и вовсе казалось, что во мне нет ни одной мысли о будущем или о настоящем, только эти, о том, что их нет, и всё.
Мы ехали в последнем вагоне, и я вышел в тамбур, чтобы посмотреть на удаляющуюся иную реальность, которая и так уже давно была не видна. Но вместо этого в стекло последней двери, как раз-таки смотрящей вдаль блестящих рельсовых полос, взглянул тот молодой парень, которого я застрелил, когда мы выбирались из окружения.
Меня схватил за душу холод, нахлынула отдышка, и я поскорее вернулся в вагон. Я думал, что пережил это, но он ехал вместе со мной.
Я вернулся к нашим местам и понял, что мои товарищи упиваются ужаснейшей тоской, не смотря на то, что с каждой минутой мы становились ближе к своим домам. После встречи с тем застреленным солдатом меня такой озноб охватил, что зубы застучали.
— Ты, что писатель? – спросил Мироныч.— Что-то видок у тебя никудышный! – добавил он.
— Да встретил кое-кого, – сказал я.
— Это кто ж такое впечатление на тебя оказал? – поинтересовался Мироныч.
— Да тот, кого уже нет, – тихо ответил я.
— Тогда понятно. Знакомая история, – произнес он.
— А вы чего такие хмурые? – спросил я, накинув на плечи куртку.— В палате как-то веселее было даже.
— Да ты знаешь, писатель, я ведь домой еду. А дорога домой, сам знаешь, через Красноярск. Очень хочу повидать дочку. Соскучился я по ней особенно в смертельных тех пейзажах. В Красноярске она у меня. Вот только не сказал я дочке, что на фронт ушёл. Несколько раз звонил, придумывал всякие глупости. Да тут, видишь, не скроешь ничего теперь, – проговорил Мироныч, указывая на отсутствие ноги.— Не знает она ничего. Вот и я не знаю, как теперь заявиться к ней, – добавил он, всплакнув.
— Да вы так двигаетесь, как некоторые и с двумя, и тремя ногами не могут, –проговорил я, немного улыбнувшись.
— Да я-то наловчился уж. Вот только боюсь испугать её, – сказал Мироныч.
— Ругаться будет, – добавил он тут же и отвернулся в окно.
— Ты-то, Илья, чего раскис?– спросил я товарища.
— Да что-то знаешь, такое чувство, что я что-то не сделал, что должен был, и уехал, – ответил он.— Поначалу, знаешь, обрадовался, что домой, а теперь чем ближе к дому, тем больше тянет обратно, – покачав головой, добавил он.
Его слова меня поразили и остановили на мгновение во мне всякие мысли.
— Да уж, – присел я на нижнюю полку, закрыв ладонью глаза.— Выходит, что я один стремлюсь домой, – добавил я, выглядывая сквозь пальцы.
— Да я тоже стремлюсь. Вот только перед дочкой неудобно. Заврался весь. А иначе и не отпустила бы, – проговорил Мироныч.
— А я себя пока не понимаю. Не слушай ты меня, писатель, – сказал Илья.
— Странное чувство. Не могу пока объяснить.
— Где мы уже? Я что-то упустил, – проговорил я.
— Да вроде, уже на Урале, – ответил Илья, посмотрев в окно.— Тоже, как-то не уследил. Еду, как мешок, – усмехнулся он.
— Да все мы, как мешки, – проговорил Мироныч, а сам так лихо подскочил и легко так поскакал по проходу, словно кто-то его поддерживал на невидимых стропах.
Илья засмотрелся в окно, и глаза его периодически цеплялись то за столбы, то за домики, ударяясь всякий раз о край окна, после чего откатывались назад и снова за что-нибудь цеплялись. Он искал причину, по которой ему нужно вернуться. Это было видно и без лишних слов теперь.
Спустя довольно продолжительное время в пути, проезжая Урал, я только сейчас начал замечать и других пассажиров нашего вагона и невольно вслушивался в их разговоры.
Так, напротив сидели два парня, которые говорили на каком-то очень правильном, русском языке. Я сразу подумал, что они из Кемеровской области. Я всегда замечал, что люди оттуда всегда говорили одинаково правильно, ещё и с каким-то чётким произношением, словно бы все они учились в одной школе, причём у одной и той же учительницы. И произношение жителя Мариинска ничем не отличалось от произношения жителя Новокузнецка или даже Белогорска, не говоря уж и о других городках и посёлках.
А вот в Москве можно было услышать режущее без привычки «ехай прямо». У нас бы никогда так не сказали. «Езжай или поезжай», но точно не «ехай».
А вот левее от них время от времени слышался, что ни на есть самый настоящий суржик, кой легко можно встретить в Тюменских деревнях особенно от людей в возрасте, ну, и конечно, там, откуда мы так долго едем.
Я стал подслушивать остальных, и мне казалось, будто справа от нас хоть и на спокойные темы, но довольно громко, говорили жители, возможно, Воронежских сёл со своим особенным произношением. За срочную службу с Воронежскими и Липецкими, запомнились звуки и сейчас всплывали какой-то доброй ностальгией. А вновь зашедшие недавно на последней стоянке явно были Пермяками.
И я сидел, по-доброму заслушавшись разноголосицу диалектов и наречий русского языка. Я рад был просто слушать их разговоры и умиляться их речевым оборотам. Мы все были разными и говорили по-разному, но почему-то только те, которые говорили так же, как в Тюменских деревнях, но живущие далеко на западе, посчитали себя не просто другими, а лучше всех нас вместе взятых. Да, таких когда-то было меньшинство, но именно они и начали эту войну.
Военные пассажиры сидели молча, так же, как и мы, глядя тихо в окно иногда с пустым, а иногда с каким-то пытливым взглядом, словно пытаясь найти что-то в этих мелькающих столбах и домиках. Что-то, чтобы стать прежним, но когда в мысли приходило то самое, было понятно, что это невозможно, и стать прежним нельзя. И надо было жить как-то дальше со всем тем, что видел там.
Вот и со мной то и дело переглядывался мной убитый солдат, который время от времени появлялся в окнах. И я тоже не мог быть прежним. Но и унывать я не хотел. Постепенно я успокоился и лелеял надежду найти свою милую, кой она стала для меня. Я желал её встретить в этой реальности и всё ей рассказать. А вдруг она и так всё знает, и так же видит меня во снах.
Она давала мне подсказки, и я сумел по ним найти себя.
Но теперь я должен найти её.
— Ну, чего у вас, ребята? – спросил подскочивший Мироныч.
— Да всё хорошо! – ответил я.
— Прогулялся немного. В конец поезда и обратно, – сказал несколько приободрившийся Мироныч.
— А не пора бы нам перекусить? – спросил Илья.
И мы, увидев его живёхонькие черты лица, ему невольно улыбнулись.
Что-то случилось за это короткое время нашей вагонной обособленности, и мы снова будто пришли в себя.
И как-то тепло по-дружески сели и поели. И с того времени пропал тот самый убитый мной солдат. Он больше не заглядывал в окна и не являлся ко мне в тамбуре. Да как-то все мы настроились на добрый лад и ехали уже со спокойными светлыми лицами.
А когда за окнами появилась Западная Сибирь, вся равнинная, степная да с пролесками, становилось всё легче и ближе к Восточной.
Мы много спали, разговаривали и ели. Говорили обо всём подряд, только не о войне. В такой атмосфере время летело быстрее, и мы проехали Омск. Следующим был Новосибирск, и это время стало течь иначе. Мы обменялись новыми номерами телефонов, чтобы не потеряться совсем, и остаток пути до Новосибирска просто промолчали, иногда переглядываясь, и почти совсем не спали.
Когда прибыли в Новосибирск, Илья, прощаясь, сказал:
— Похоже, для меня ничего не кончилось, – и спрыгнул на перрон.
Я не совсем его тогда понял, но внутри что-то дрогнуло.
Итак, остался путь на Красноярск для нас с Миронычем на двоих.
Мы завалились спать. Впереди было ещё двенадцать часов великих расстояний. Но в этот раз я почему-то долго не мог уснуть.
И лишь под утро в схватившем меня сне я снова увидел её, пробирающуюся по тёмному, синеватому от темноты вагону. Она дошла до наших мест и почему-то села на нижней полке у ног Мироныча, и словно не замечала, как я наблюдаю за ней с верхней полки.
Мы прибыли ярким, солнечным утром. Но у меня не выходило из головы, почему она сидела именно там, рядом с Миронычем...
Мы собрались и как раз выходили, когда у него зазвонил телефон. После трёх суток в пути казалось, что земля раскачивалась под ногами. Так уж привычна стала эта вагонная качка, что в теле продолжало ещё что-то качаться.
Я тащил его рюкзак, а он что-то тихонько говорил. А потом остановился и сказал, что это дочка звонила и спрашивала, дескать, когда он к ней приедет.
— Ну, что писатель. Вот и прощаться пора, что ли? – произнёс Мироныч с грустью в голосе, выйдя на вокзальную площадь.— Ты где живёшь? – спросил он тут же.
— Да я на правом берегу, – ответил я.
— А мои недалеко. В центре, здесь, – сказал Мироныч.— Поеду всё-таки признаваться, – улыбнувшись, добавил он. — Ладно, давай возьмём такси. Я доеду, ну, а ты дальше поедешь, куда надо, – предложил он.
— Хорошо, – ответил я.— Только я совсем уже без денег. Максимум, на автобус наскребу.
— Да об этом ты не волнуйся. Я заплачу. Это даже не обсуждается, – сказал Мироныч и пошёл к бело-жёлтой Шкоде.
На такси мы довольно быстро добрались до того места, куда надо было Миронычу. Я помог ему с рюкзаком, и мы попрощались, пообещав обязательно встретиться ещё до его отъезда в деревню.
Потом я отправился домой, проехав через весь город до самой крайней окраины.
Я не был здесь не так уж и давно, но видеть снова свою родную окраину было непривычно, хотя здесь как раз-таки практически всё было неизменно долгие годы.
Оказалось, что матушка моя за то время, что я не выходил на связь, серьёзно извелась и маялась скачущими без причины давлением и пульсом. Я сказал, что якобы случайно обронил телефон с моста, а позвонить с другого не смог, потому что забыл её номер и не помнил никаких других номеров. Ещё наговорил, что якобы провёл несколько литературных вечеров, и что людей было много, и всем очень понравилось. И что мне якобы кричали: «Бис!». А после вечера я раздавал автографы на своих книжках.
Ей тотчас же полегчало, и она тут же стала звонить всем родным и рассказывать, что я, наконец, нашёлся, и какой я в общем, молодец, что гастроли мои удались, и далеко теперь на западе знают меня как писателя, и имя моё на слуху.
Но от матери, правда, мало, что можно утаить.
— Сынок, ты как вернулся, совсем другой какой-то стал. Какой-то замкнутый. Что случилось? Ты ведь идёшь по тому самому писательскому пути, о котором мечтал, – сказала она, не выдержав.
— Так-то оно так. Подустал, наверное, с непривычки. Ты же знаешь, как я боюсь людей. Читать на большую аудиторию довольно сложно, – ответил я.
— Нет. Здесь явно что-то ещё, кроме твоей боязни сцены, – сказала она.— Ты, наконец, встретил женщину? – предположила она.
— Ещё не встретил, – ответил я.— Но она уже мне снится.
Она улыбнулась и спросила:
— Снится? Уже несколько раз?
— Да, она преследовала меня всю мою поездку, – ответил я.
— И ты никогда её не встречал?
— Нет, никогда. Но думаю, что судьба сведёт нас рано или поздно, – сказал я.
— Может, ты забыл, а на самом деле виделся уже где-то с ней давно?– предположила матушка.
— Да нет. Точно, не видел никогда, – ответил я матери.
— Судьба-то судьбой. А под лежачий камень вода не бежит, – сказала она.
Я согласился с ней, но пока не знал, где и как отыскать свою женщину, ту самую, что приходит во снах.
Отдохнув несколько дней, надо было снова искать какую-то работу и возвращаться к обычной жизни. Ведь за писательство своё деньги я не получал ни от кого, а жить дальше всё-таки как-то надо было.
Сделав несколько звонков по вакансиям и выложив своё резюме в интернете, я почти каждый день ездил на различные собеседования. Самое удивительное было в том, что все эти собеседования назначались в одном районе, недалеко от того места, где Мироныч вышел тогда из такси.
Я не сразу заметил подвох, но когда в третий раз приехал в тот район, понял, что что-то не так. А когда поехал в четвёртый, в пятый и шестой, то и вовсе выбросил из головы всякие совпадения. Но самые главные совпадения ждали меня впереди.
Пока я добирался пешком до одного из адресов по причине больших заторов в центре города, на одной из исторических улиц боковым зрением я внезапно зацепился за что-то чёрно-красное. Я оглянулся и увидел чёрную вывеску с большими красными губами. И тут меня пронзило.
Ведь точно такие красные губы на чёрном фоне были на наклейке, которая была на той самой коробке с теми самыми волшебными носками.
Это был магазин женской одежды. Я подумал, что возможно этот магазинчик и те носки как-то связаны. Мне казалось, что вывеска очень похожа на ту наклейку. Но на двери висела надпись «Закрыто».
Вакансии предлагали мне разные, но я не спешил соглашаться с любой из предложенных, и так ни с кем и не договорился. Не заинтересовавшись очередным предложением, я пошагал расстроенный до машины, которую бросил в одном из местных дворов.
Так вот, подойдя, наконец, к своей машине, я вдруг услышал сзади невозможно знакомый голос.
— Писатель, это случаем не ты? – спросил меня тот, о ком я подумал.
Обернувшись, я увидел Мироныча, который почему-то стоял на двух ногах.
Я подумал, что мне показалось, и стал забираться в машину.
— Ты, что братец, не узнал что ли? – сказал снова тот человек, похожий на Мироныча.
Я выбрался наружу и спросил:
— У вас что, новая нога, что ли? Конечно, не узнал, – добавил я, улыбаясь.
— Да это протез, – засмеялся Мироныч. — Как я рад тебя видеть, писатель. Дорогой ты человек! – добавил он тут же.
— И я искренне рад, – сказал я.
— Ты куда-то спешишь? – оглядел он меня.
— Да, в общем-то, нет, – ответил я.
— Хорошо. Ну, давай-ка тогда за мной. Познакомлю тебя с дочкой. Сядем, поужинаем, – предложил Мироныч.
— А это точно удобно? – поинтересовался я.
— Какая всё-таки встреча! Какая встреча! – повторил он дважды.
— Не отказывайся, ради Бога!
— Хорошо, – улыбнулся я.
И мы зашли в подъезд и поднялись лифте. Выйдя на третьем этаже, Мироныч по-хозяйски открыл дверь и пригласил войти.
Мы вошли в коридор и стали разуваться. В квартире было тихо, словно никого и не было в ней, хотя свет горел, казалось, во всех комнатах.
— Доченька, если бы ты знала, кого я встретил сейчас на улице! – сказал Мироныч, проходя на кухню с пакетом.
— И кого же ты встретил, папа? – послышался женский голос из комнаты напротив.
— Не поверишь! Живого писателя, – ответил Мироныч.
— Какого ещё писателя? – спросил всё тот же голос из комнаты.— Ты лучше скажи, как ты добрался?
— Да нормально я. Что со мной будет? Меня там не убило, а теперь уж и точно не убьёт, – ответил Мироныч.
— Я всё равно переживаю за тебя, – послышалось вновь из комнаты.
— Я не просто его встретил. Я его пригласил к нам, – продолжал Мироныч.
— И во сколько он будет?
— Он уже здесь. Стоит у нас в коридоре, – ответил Мироныч.
— Что ж ты не сказал, папа? – с укором произнес голос.
И через мгновенье в проеме комнатной двери возник силуэт. Я практически потерял дар речи, мгновенно растерявшись от увиденного. Это была она. Та самая, которая являлась мне во снах. Я только мог мечтать её встретить и лишь представлял различные сюжеты нашей встречи, но судьба, как оказалось, и сама не любит ждать. Откуда ж я мог знать, что мне снится дочка Мироныча.
— Вот, доченька, тот самый писатель, – сказал Мироныч.
Она молча, вкрадчиво и продолжительно посмотрела на меня и улыбнулась наконец.
— Ты не против, что этот чудесный человек поужинает с нами? – спросил Мироныч.
— Конечно нет, совсем напротив, – ответила она и снова улыбнулась мне.
Мне показалось, будто она меня тоже узнала.
— Что ж, проходите к столу, – сказала она и начала накрывать на стол.
— Знаешь, он многих там спас, – сказал вдруг Мироныч.
— Как ты мог всё-таки, папа? – вдруг заплакала она.— Ничего не сказал. И твоя нога…– добавила она.
— Прости, доченька. Но я прошу тебя, не плачь. Ты уже несколько дней плачешь. А сейчас у нас гость, – сказал Мироныч.— И не простой. Он многих там спас, – повторил он.
— Как же это? Вы тоже доброволец? – спросила она, пристально глядя на меня.
— Нет, я не доброволец. Я оказался там, по всей видимости, по какой-то высшей, неведомой воле, – голос, казалось, не слушался меня.
— По высшей воле?..– переспросила она, не отводя от меня глаз.
— Ну, иначе и не сказать, – ответил я.
— Да, в действительности, его Бог послал туда, ибо то, во что он верил, спасало даже тех, кто в это поверить не мог в принципе, – подтвердил Мироныч.
— Вера его настолько сильна, что её хватает не только на него самого, но и на других, – добавил он.
— Подождите. Ничего не понимаю, – сказала она, разливая суп.— Какая такая вера? – она взглянула на меня.
— Да взять хоть носки…– начал Мироныч.
— Носки?.. – удивилась она.
— Ну, да. Носки. Дело в том, что он сказал всем, что вязаные носки, присланные какой-то женщиной с гуманитарной помощью, волшебные и не дают погибнуть. И ведь многие поверили в это. И в действительности остались живы, –сказал Мироныч.— Более того, эти носки практически исцеляли тяжёло раненых и хранили в бою.
— Как видите, моя заслуга здесь преувеличена, – сказал я.— Это вы ведь связали эти носки, верно? – спросил я, глядя ей прямо в глаза.
— Кто?!.. – спросил Мироныч.
— Я видел вас. Вы снились мне всё это время, – продолжал я.
Мироныч, похоже, ничего не понимал и словно потерял дар речи.
— Вы тоже снились мне. Но я не понимала, кто вы такой, – тихо проговорила она.
— Что вы говорите такое?! – Мироныч явно ничего не понимал.— Ты вязала носки на фронт, дочка?!
— Да, я связала десять пар, – ответила она.
— А почему вы думаете, что это были те самые носки? – спросил Мироныч.
— Да потому что десять пар. Там ещё название было «Носки обережные — «неуязвимый», – ответил я. — А на коробке были большие красные губы.
— Да, это мои носки! А губы — логотип моего магазинчика, – воскликнула она, раскрасневшись.
— Похоже, я проходил мимо, – вспомнив тот магазин женской одежды где-то неподалеку, сказал я.
— Доченька…– проговорил Мироныч и заплакал.— Так это значит, моя дочка всех спасла! – и смеялся, и плакал Мироныч.— Мы-то всё гадали. А оказалось, что чудо сотворила моя дочка…– совсем рассиропился он.
Мы с ней глядели друг на друга и не знали, что делать. А Мироныч подошёл и обнял её.
— Как я рад. Как же я рад, дочка! – все повторял он.
— Папа, не плачь! Всё хорошо! – успокаивала она. — Всё хорошо. Я знаю. Теперь всё будет хорошо. Кроме твоей ноги…– тихо добавила она.
Мы сели за стол. Мироныч, успокоившись, взялся что-то живо рассказывать, а я смотрел на неё и почти ничего из сказанного не улавливал. Ведь я её уже любил за эти встречи в снах моих. И казалось, очень давно. Я смотрел в её глаза, и видел, что и они тоже рады меня видеть.
Поужинав, мы прошли в комнату, где на диване лежали клубки пряжи и спицы. А за окном на столбе светились те самые крылья, как в одном из моих снов.
С того самого вечера нам обоим всё стало понятно, и мы до сих пор вместе. Мироныч перекрестил нас и благословил наш союз ещё в тот самый вечер. С тех самых пор живём мы с ней душа в душу. Хотя больше и не снимся друг другу. Наверное, потому что мы теперь вместе.
Что касается Ильи, то немногим позднее он позвонил мне и сообщил, что больше не может в этой оторванной реальности и отправляется на фронт добровольцем. Что настоящая реальность сейчас там, а здесь либо цирк, либо театр.
Моя милая по вечерам снова вязала носки на фронт, хотя уже было тепло. И я отправил новую пару Илье ещё до его убытия.
Мироныч все-таки перебрался в Малую Российку, и мы иногда к нему приезжаем.
На мой вопрос о секрете волшебных носков милая всегда только загадочно улыбалась и продолжала вязать.
Я же, как видите, закончил свой рассказ, который тоже словно бы связал из слов в материю живую.
Да хранят всех воинов наших точно также с любовью связанные носки.
(Посвящается всем женщинам, вязавшим носки на фронт. А так же всем тем, кто, так или иначе, помогал фронту.)
Март 2024 г.