Из Поль Лакруа "История жизни и царствования Николая I Императора Всероссийского"
Однажды, уже при Александре Павловиче, в Царском, Селе, куда великий князь Николай Павлович отправился с Марией Фёдоровной, узнал он, что Измайловский полк должен был на другой день занимать во дворце внутренний караул.
Перед рассветом, когда все еще спали, он поднялся, без шума надел мундир, взял ружье и никем незамеченный отправился к покоям Государя. Дверь в комнату была заперта, но часового при ней не было, так как император Александр говорил, что хотел "быть охраняем любовью своих подданных". Николай стал на часах с ружьем в руке.
По счастью, Александр Павлович, вставал рано. Немало удивился он, увидев своего меньшего брата с ружьем, у дверей своих комнат.
- Что ты тут делаешь, любезный Николай? - спросил он, узнав его в таком наряде.
- Вы видите, Государь, - отвечал ему ребенок, отдав честь ружьем, - что я занимаю караул у дверей вашего величества. Полк мой, сегодня, должен занимать дворец, и я выбрал себе самый почётный пост; я занял его с раннего утра, чтобы его у меня не отняли.
- Хорошо, дитя мое, - возразил Государь, сдерживая улыбку; - но что ты стал бы делать, если бы пришел обход: ведь ты не знаешь пароля...
- Ах, и в самом деле, ведь "всегда отдается пароль и лозунг", - проговорил озадаченный Николай Павлович; - но все равно, - прибавил он: - я не пропустил бы никого, будь это сам Аракчеев, который проходит всюду (на момент рассказа Николаю Павловичу было 7-8 лет).
Наследник Александр Николаевич, обращаясь к барону Модесту Андреевичу Корфу, сказал: "Когда мой отец вступил на престол, мне было 7 лет. Я кое-что помню об этой эпохе, слышал также и рассказы о ней; но вы бы меня весьма одолжили, описав для меня вступление на престол моего отца".
Барон Модест Андреевич исполнил волю Наследника, который сказал Государю: "Я читал сегодня описание восшествия вашего на престол, составленное по моей просьбе Корфом". Государь пожелал иметь это описание. Корф напечатал его в числе 25-ти экземпляров.
На экземпляре, который был представлен Государю, было сделано Его Императорским Величеством несколько кратких замечаний. В том месте, где описывалось приведение к присяге жителей Москвы, Государь изволил написать: "Не могу себе объяснить, почему митрополит Филарет, которому известно было содержание духовного завещания императора Александра, не распечатал и не объявил оного".
Из рассказов московского митрополита Филарета (Дроздов)
Пробыв довольно долго в С.-Петербурге (1822), я намеревался отправиться в Москву, сделал уже несколько прощальных визитов и, уведомив князя А. Н. Голицына о предстоящем скором выезде, просил сообщить мне, когда могу застать его, чтобы с ним проститься.
Князь Голицын отвечал мне, что "он просит меня остаться еще несколько времени в Петербурге, вследствие одного весьма важного дела, о котором он скоро сообщит мне". Не получая несколько времени никакого сообщения от князя Голицына и спеша возвратиться в Москву, я вторично отнесся к нему о необходимости для меня отправиться к своей пастве.
Тогда князь Александр Николаевич приехал ко мне и, сообщив мне "об отречении цесаревича великого князя Константина Павловича от престола", сказал, что "государь император поручает мне составление духовного завещания, для чего и будет мне приказано, при возвращении моём в Москву, заехать в Царское Село".
Дня через два или три приехал ко мне граф Аракчеев и начал мне говорить о каком-то важном поручении, которое будет мне дано от государя императора. Положение мое было весьма неловкое.
Князь Голицын сообщил мне, чтобы поручение, о коем он мне упомянул, держалось в величайшей тайне; поэтому я не считал себя в праве, что-либо отвечать Аракчееву, несмотря на то, что я знал, до какой степени граф пользовался доверием Государя (Александр Павлович). Тогда Аракчеев объявил мне, что ему все известно и сообщил мне то же, что и князь Голицын.
Постигая всю важность такого поручения и найдя, что столь важный документа не может быть наскоро написан во время предстоявшего мне кратковременного пребывания в Царском Селе, я немедленно приступил к составлению проекта духовного завещания.
Затем мне было повелено отправиться в путь и заехать в Царское Село. Государь Император изволил меня принять и сообщил мне свою волю. Через несколько времени я представил Государю помянутый проект, который был Государем прочитан, одобрен и подписан.
Завещание приказано было хранить в Успенском соборе. На конверте предполагал я написать: "в минуту получения известия о кончине Императора вскрыть этот конверт и объявить содержание оного в соборе".
Государь слово "минуту" заменил словом "мгновение".
Зашла речь о том, каким образом я должен положить и хранить это завещание в соборе. Я нашел необходимым предложить, чтобы при этом было два архиерея, которые должны были бы знать о существовании этого конверта, дабы, в случае моей смерти, воля Государя была исполнена.
Государь на это согласился. Я также считал нужным, чтобы кто-либо из доверенных Государя свитского звания лиц был также об этом предуведомлён. На это Государь Александр Павлович сказал, что об этом будет предуведомлён им самим генерал-губернатор московский князь Дмитрий Владимирович Голицын.
Из воспоминаний А. Я. Булгакова
Вот вкратце, что происходило в Петербурге: 12-го декабря 1825 года, вечером, было получено вторичное и решительное отречение цесаревича Константина Павловича с поспешностью, не имевшею до того примера, ибо фельдъегерь прибыл из Варшавы (1350 верст) в трое суток и 18 часов. Великий же князь Михаил Павлович, коего ожидали с ответом сим, вторичный раз в Варшаву и не ездил, а остановился в.., где отдыхал, чувствуя себя не очень здоровым от первой столь поспешной поездки в Варшаву; препоручения же, данные его высочеству, были переданы действительному статскому советнику Опочинину, служившему долгое время при цесаревиче и пользующемуся его милостями.
Государь Николай Павлович, получив письмо cие, в тот же вечер собрал Государственный Совет, прочел в оном грамоту цесаревича и привел членов к присяге. Военному ведомству дано было приказание явиться на другой день в пять часов утра во дворец. Собравшемуся генералитету император читал сам письмо брата своего. Было еще темно, и достопримечательно то, что в комнате той было только две свечи, из коих одну Государь держал в руке, близко к письму, дабы видеть, что читает.
Cie обстоятельство, по себе ничтожное, доказывает или суматоху, или как во дворце была неисправна служба по сей части.