Анна подозрительно вглядывалась в лицо той, которая всегда держалась от нее на дистанции. Близко, но бесконечно далеко.
— Ладно. Я хотела бы к вам заехать на следующей неделе… Есть разговор…
— Если ты насчет денег, то это бессмысленно… Анна, ты знаешь позицию отца.
Анна сжала губы, но лицо ее осталось спокойным.
— Я хотела поговорить с тобой, — нехотя призналась она.
Дама подняла на нее проницательные глаза. Немного помолчав, кивнула:
— Ты знаешь, я тоже… Особенно в свете увиденного… — едва заметным жестом она указала на зал, откуда Анна вышла. — Скорее всего, ты меня не услышишь, но стоит попытаться?
Анна набрала в грудь воздуха, словно хотела что-то сказать, но передумала и просто усмехнулась.
— Тогда я позвоню, — она небрежно взмахнула рукой и пошла обратно.
Маргарита Сергеевна смотрела вслед долгим немигающим взглядом. В голубых, как у дочери глазах, плескалась озабоченность, за которой она силилась спрятать тревогу.
***
Родительская квартира встретила привычным ощущением места, где когда-то по досадному недоразумению оказалась Анна. Это впечатление не отпускало с детства. В просторных комнатах, заставленных антикварной мебелью, она чувствовала себя чужеземкой. Как если бы среди благородных дубовых шкафов, столов и бюро, натертых воском, неожиданно появилась угловатые пластиковые стулья, металлические, блестящие вазы или постеры с иллюзорными проекциями в стиле хай-тек.
В детстве она думала, что мать и отец, это механические куклы-роботы, полностью скопированные с людей. А она вообще инопланетный организм, случайно попавший в чуждую среду. Привыкла к лицам, к звукам и, вроде бы, даже стала различать слова и их значения, но вот смысл этих слов для нее оставался загадкой. Так же, как и эмоции. Пока была маленькой, из кожи вон лезла, силясь понять, что именно хотят от нее родители, винила себя и даже пыталась расшифровывать их фразы письменно. Но под рукой не было ни словаря, ни переводчика, а потому раз за разом, она ошибалась. А когда узнала о брате, перестала и пытаться понимать. Огородилась в своем мирке, похожем на радужный мыльный пузырь. Еще один сдвоенный пузырь, в виде отца и матери, плавал где-то в отдалении. Но всегда на виду.
Окончательно разлад с родителями произошел, когда она обвинила их в том, что они любят только себя и мертвого сына. Остановили время в далеком зимнем утре и добровольно замуровали себя в нем заживо. А ее оставили снаружи — сколько ни скребись, не впустят. Отец тогда поднял на нее мертвые, словно засыпанные пеплом глаза, и произнес:
— Оказывается, ты прогнившая насквозь…
А мать лишь вздернула подбородок и улыбнулась дрожащими губами:
— Павлик наш ангел…
Анна в припадке ярости вылетела из дома и очнулась только, когда бежала по дорожкам кладбища. В администрации узнала, где могила, и впервые за двадцать лет нашла того, кто невольно забрал с собой ее родителей, оставив вместо них на земле двух механических роботов. Железяки, которые не способны на сочувствие, ласку и любовь. Шагала по хрустящему покрытию, путалась в оградках и памятниках, натыкалась на свежезасыпанные холмики желтой глины, но упрямо искала. Нашла. Родители не поскупились. На фоне блестящего черного мрамора выделялась белоснежная фигура ангела. Свечи, игрушечный медвежонок (зачем? ведь уже не пятилетний мальчик…) и свежие цветы… Слишком свежие. Как будто букет белых мелких роз появился только сегодня.
Анна замерла, вглядываясь в гравированное изображение брата, так не похожего на нее.
— В чем твоя сила? — прошептала она, сжимая кулаки. — Отдай мне их, слышишь? Отдай!
От ее звонкого крика сорвались с веток птицы. Шумной стайкой переметнулись на кусты по соседству. Самые любопытные тут же пересели на прутья ближайшей оградки, закрутили головами, кося выпуклым горошком глаза. Особенные птицы. Кладбищенские. Повидавшие всякого.
Мальчик безмятежно смотрел на новообретенную родственницу. Улыбался. Хранил свою тайну и не собирался делиться. Никем и ничем. «Достаточно того, что ты жива», — словно говорили его хитрые глаза. Анна, раздувая ноздри, ледяным буром сверлила памятник. Мечтала: покроется трещинами и развалится. Но мрамору было всё равно. Сдавшись, она опустила голову. И тут ее взгляд наткнулся на свободное пространство, место явно было оставлено для будущих могил. По всему выходило, поместятся только двое. Отец и мать. И даже здесь они окажутся втроем. Треугольник самая устойчивая фигура.
Рука сама собой схватила тяжелый подсвечник. Не раздумывая ни секунды, Анна швырнула им в ангела. Стекло разлетелось вдребезги, но вместе с ним отвалилось и одно из белых крыльев. Анна подобрала крупный осколок крыла и, отойдя на несколько шагов, запустила им в безглазое лицо. Маленький кусочек откололся от носа и покатился вниз. Анна развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь. Глаза ее сухо блестели. Небольшая ярко-оранжевая сумочка била по бедру. Покалеченный ангелочек безучастно смотрел вслед.
***
— Отец дома? — спросила Анна и опустилась в неудобное старинное кресло.
Ей показалось, что от него пахнуло нафталином. Захотелось раздвинуть тяжелые портьеры, открыть настежь окна и впустить свет и воздух. Деликатно бомкнули часы в корпусе красного дерева. В детстве их футляр напоминал маленькой Ане большой блестящий гроб. Она видела такой, когда ее зачем-то взяли на похороны друга семьи.
— Нет, — Маргарита Сергеевна с негромким стуком поставила на кофейный столик крохотную чашечку. — Ты же знаешь, он не намерен повторяться…
— Понятно, — Анна со вздохом побарабанила ладошками по деревянным резным ручкам. — Тогда мы можем спокойно поговорить с тобой…
Она широко улыбнулась, но в глазах осталась морозная стынь. Маргарита Сергеевна молчала. По ее лицу невозможно было догадаться, о чем она думает.
— Мне кажется, ты знаешь, зачем я пришла…
Анна не использовала обращения «мама». Это было сложно, и предложения неудобно было строить, но детское, протяжное «ма-а-а-м» никак не удавалось.
— Я думаю, мы можем, наконец, договориться…
Маргарита Сергеевна положила руки на колени, на безымянном пальце тускло мерцал рубиновый камень. Его тревожный свет напоминал уголек из камина.
— Я забираю Элину из интерната. Она остается с вами. А ты одолжишь мне недостающую сумму для открытия моей школы, — чеканя слова, произнесла Анна.
С тихим щелчком загорелся розовым плафон бронзовой лампы. Заблестели зеленоватые лебеди с изогнутыми шеями и приоткрытыми клювами. Маргарита Сергеевна выпустила из пальцев выключатель. Темный витой шнур повис в воздухе и качнулся.
— Одолжить? — переспросила она Анну.
В ее голосе послышалось удивление, которое Анна расшифровала, как насмешку.
— Да, — невозмутимо пожала она плечами.
За маской равнодушия по привычке прятались гнев и желание доказать свою правоту.
— Хорошо, — щелкнула пальцами Маргарита Сергеевна. — Но с одним условием.
Анна демонстративно вздохнула: сейчас заведет песню про Элинку, потребует, чтобы привезла ее, не дожидаясь зимы. Она закинула ногу на ногу и лениво повела рукой, рассматривая маникюр.
— Каким? — и едва удержалась, чтобы не зевнуть.
— Ты не лезешь в чужую семью. Не рушишь то, что не тобой создавалось. Не пользуешься людьми, когда им плохо. Тебе трудно понять, но… так нельзя.
Анна с любопытством уставилась на мать. В широко открытых кукольных глазах прыгали смешинки.
— Ты о чем?
— О том мужчине, с которым ты вчера миловалась в ресторане. Только не нужно рассказывать, что он твой друг. Я видела, как он смотрел на тебя… Когда ты прекратишь ломать чужие судьбы?
Анна саркастически изогнула губы и, откинувшись на спинку кресла, замурлыкала под нос любимую мелодию. Пальцы ее играли с цепочкой на шее, путались в ней и грозили вот-вот порвать.
— О, про судьбы это интересно…
Оставив цепочку в покое, она дополнила:
— Не переживай. Он и сам не прочь… У него, знаешь ли, в семье жизнь не сахар…
— А ты этим пользуешься! Впрочем… ничего удивительного… Откуда тебе знать, что это такое, когда болит душа… Идешь по трупам и… не оглядываешься.
Анна возражать не стала, только сидела, покачивая ногой, и ждала, когда закончатся ничего для нее не значащие нравоучения. Давно уже не доказывает, что для начала родителям нужно посмотреть на себя. Увидеть, наконец, не ломали ли они ее судьбу, болела ли хоть раз их душа за нее?
— В общем, ты меня, Анна, поняла… Пообещай, что больше не будешь встречаться с Глебом, и я…
— С Глебом??? — Анна дернулась, как от удара хлыстом и наклонилась вперед. — Откуда ты его знаешь?
Маргарита Сергеевна медленно встала и подошла к окну. Ее точеная фигура, с горделиво посаженной головой, напоминала вышедшую в отставку балерину.
— Знаю. Доводилось пару раз видеться. Это муж той девочки, что меня красила… Надеюсь, он рассказал тебе, что женат, и что с его женой произошло несчастье?
Анну покоробило: мать назвала незнакомую ей женщину девочкой. Ее она так не называла никогда. Анна. Всегда только Анна. Холодно, требовательно, строго.
— Оставь их в покое, Анна… Я… прошу тебя…
Прямая спина выдавала напряжение, но была столь же крепка, как не разбившийся много лет назад ангел. Сузившимися от злости глазами, Анна следила за матерью. Ради денег, можно, конечно, наобещать ей всякого… Но мать не так проста, и у нее достаточно связей, чтобы всё проверить. Деньги нужны… Но уступить невозможно. С какой стати она должна соглашаться с шантажом и выдвинутыми условиями? Почему чужая баба оказалась ближе, чем родная дочь?
Глеб ей был особо не нужен, и рано или поздно, она бы с ним наигралась и отправила к покалеченной женушке, но теперь… Заявление матери всё меняло.
Анна гибко, как кошка потянулась и с самодовольной улыбкой хохотнула:
— С какой стати? Я его не держу, и я не виновата, что ему гораздо приятнее проводить время со мной, а не с обожженной кикиморой…
Маргарита Сергеевна резко повернулась, лицо ее застыло, как маска.
— Убирайся! Оставишь в покое Глеба, получишь деньги. Других вариантов нет!
Анна не спеша поднялась из кресла, поймав свое отражение в зеркале, поправила собранные в высокую прическу волосы и только потом шагнула к матери. Улыбка держалась на ее губах, как приклеенная. Остановившись перед ней, она вытянула руку, так что, чуть не коснулась носа Маргариты Сергеевны, и молча поводила указательным пальцем из стороны в сторону. «Ни за что!» — произнесла она одними губами и, подхватив сумочку, быстро вышла из комнаты.
***
Через два дня ноутбук починили. Всё это время Женя переписывалась с виртуальной подругой по телефону, с удивлением замечая, что с каждым разом, набранный текст содержит всё меньше ошибок. Она виртуозно наловчилась использовать функцию редактора, перестала расстраиваться, если в сообщении некоторые слова превращались совсем в другие, и даже смеялась, когда видела, как забавно, порой, менялся смысл написанного. Главное, что они с Апеллой понимали друг друга с полуслова.
В ответ на небольшую свою исповедь, Женя не получила ни одного совета или назидания. Апелла ограничилась лаконичным:
— Надеюсь, тебе стало легче…
А Жене и, правда, стало легче. Как будто неведомая сила притянула к себе часть душевной боли и смятения, а взамен передала утешение и надежду. Это был очень короткий миг: всего мгновение, словно щеки коснулась тонкая паутинка. Начинаешь ловить ее пальцами, слепо шаришь, смутно ее осязаешь, но не видишь. И вот уже она исчезла, но она была… В темноте бури, среди горбатых тугих волн и навалившегося всем брюхом черного неба, неожиданно мигнул и погас короткий отблеск маяка. И этого оказалось достаточно, чтобы корабль не налетел на скалы, а обессиленный, и уже смирившийся с гибелью, странник, снова уцепился за хрупкий шанс выжить. Быть может, стихия победит, и это мимолетный отблеск уже не спасет, но хотя бы еще несколько минут человек будет надеяться, а значит, бороться. Все видят избавление лишь в чем-то монументальном и сильном, забывая, что добрый взгляд, быстрое пожатие или теплое слово, тоже могут сотворить чудо.
Женя была благодарна новой подруге, хотя бы за то, что впервые за долгие месяцы она скорее почувствовала, чем заметила, тонкий лучик света, который возродил в ней веру: она не ослепла, и тьма сгустилась не навсегда.
А дальше… дальше Апелла, как ни в чем ни бывало, начала расспрашивать, чем занималась Женя до травмы, потом очень обрадовалась, что она творческий человек и любит экспериментировать, зачем-то спросила, нет ли у нее знакомого ботаника, а в конце вдруг ни с того, ни с сего, поинтересовалась, верит ли она в духов.
Время от времени Апелла извинялась и, сославшись на работу, исчезала на несколько часов. Женя терпеливо ждала, читала книгу или смотрела сериал. А однажды Апелла прислала ей фотографии картин — загадочные высокие горы, река с застывшими клубнями тумана и плоские камни с таинственными рунами. Женя залюбовалась.
— Это ты нарисовала?
— Я. Балуюсь на досуге…
— Что за места?
— Приезжай, увидишь…
Женя смеялась — куда она поедет? Ни денег, ни работы, ни перспектив… Хотя душа встрепенулась, потому что уже которую ночь снились ей заросшие лесом вершины, звездное чернильное небо и крохотные домики, в которых горят золотые огоньки. Мерцают в темноте, будто приглашают подойти ближе и заглянуть внутрь. И от всего этого веет покоем. Сны были настолько реалистичные и яркие, что Женя не хотела просыпаться. Сквозь дрему она слышала, как ходит по квартире Глеб, тревожно сжималась, когда его шаги раздавались рядом со спальней, боялась, что он захочет выяснить отношения. Удивительно, как быстро могут стать чужими те, кто еще полгода назад не представлял жизни друг без друга. Сердце выло от тоски, упрямо не желая смириться с потерей, но рядом с ним уже звенела прозрачными, как у эльфа, крылышками, тихая грусть. Ничего уже не вернуть.
Глеба старалась не винить. Вспоминала, как сама струсила, когда речь зашла о ребенке. Малодушно отложила решение вопроса на потом, надеялась, что кто-то там наверху сжалится, и ей не придется подвергать себя небезопасным процедурам. Бывает же такое, когда ребенок появляется вопреки всем прогнозам. Хотела верить, что это их случай. Но если бы не желание Глеба непременно обзавестись наследником, предпочла жить с ним вдвоем. Но он не мог допустить мысли, что так тоже можно.
— Не-е-е-т, — тянул он, ласково перебирая ее волосы, — в семье должен быть ребенок, а то спрашивать начнут, думать всякое…
— А тебе не всё равно? — осторожно интересовалась Женя. — Ну, кто, что подумает…
— Мне нет, — твердо отвечал Глеб. — Понимаешь, Женька, как бы кто ни кричал об индивидуальности и якобы своем пути, это всё чушь! Людям нужны правильные картинки…
Женю покоробило:
— А я? Я тоже картинка?
Глеб навалился всем телом, запечатал ее губы поцелуем:
— Ты моя судьба… Поэтому всё должно получиться…
Именно тогда Женя поняла, что Глеб не отступится, и в памяти замелькали истории женщин, которые, стараясь угодить мужу, выполняли по пять-шесть-десять процедур, а потом… Потом по-разному, но ведь были и случаи не очень хорошего исхода. Так Глеб превратился в постоянное напоминание о ее главном страхе. Он стал источником этой тревоги. Как теперь и она для него. Она, пожалуй, даже пострашнее будет. Нелегко быть вечным пугалом. Женя посмотрела на красно-розовые шрамы, пошевелила чуть скрюченными пальцами и вдруг совершенно четко представила себе эмоции Глеба.
***
— Нет, это невозможно! — Глеб потряс головой и, откинувшись на спинку, легко стукнулся затылком о твердое дерево.
Поморщился: ужас, а не кровать. Даром, что с подсветкой и огромная, только комфорта никакого. Хищно, исподтишка царапает острыми углами, оставляя на ногах синяки, холодит спину черным глянцем, будто улегся на гранитную плиту. Анна перекатилась на живот и потянула на себя простынь. Скользкая ткань легко сползла с Глеба, скрученным жгутом осталась лежать между ними.
Продолжение следует...