С войной я повстречался в ста километрах от Бреста. Я служил командиром батареи сорокапяток в звании лейтенанта. Получив приказ занять позицию возле просёлочной дороги, я выполнил его, как учили. Окопались, замаскировались, а оставалось только ждать. С наблюдательного поста пришли два красноармейца, они доложили, что в мою сторону движется колонна немецкой техники, есть танки, броневики. Мы с командиром стрелкового батальона заранее договорились, что первым бой начинаю я. Нужно было ударить из пушек, пока техника противника не разъехалась по полю. Я подпустил врага так близко, как это было возможно. Практически одновременный залп из пяти орудий вызвал в колонне панику, но ненадолго. Мы повторили, потом ещё раз, а дальше каждое орудие стреляло по готовности. Немецкая пехота залегла вдоль дороги, три танка пошли прямо на нас, к ним хотели присоединиться бронетранспортёры, но их отвлёк на себя стрелковый батальон, который атаковал дорогу с двух сторон. Завязался бой.
Горели грузовики, недвижимыми были все три танка, не прошла наша учёба даром. Вдруг ожил пулемёт одного из них, а немецкая пехота пошла в атаку и именно на мою батарею. Не знаю, что было в голове у командира батальона, но он сосредоточил свой удар на хвосте колонны, лишив нас поддержки. Совсем скоро расчёты орудий вступили в стрелковый бой, с потерями, но нам удалось отбиться.
Формально я подчинялся командиру батальона. С большой неохотой я выполнил его приказ отступить. Остановились возле деревни, был слышен лай собак и мычание коров. Я приказал своим артиллеристам укрыть орудия в редком лесочке, а батальон расположился на отдых на открытом месте. Это было роковой ошибкой! Прилетели немецкие самолёты, которые бросали на бойцов бомбы, расстреливали их из пулемётов. Мы из леса постреляли по самолётам из карабинов, но толку от этого не было. Погибших бойцов хоронили в полной темноте. В деревне удалось раздобыть три телеги, на них положили раненых. Под прикрытием ночи мы отошли ещё на десять километров. Утром на нас вышли остатки полка подполковника Доронина. Он обрадовался, узнав, что у нас есть пушки, но я его огорчил тем, что боеприпасов к ним почти не осталось. Было решено объединиться и занять оборону на повороте дороги.
В этот раз противник подготовился. Над нами два раза пролетел самолёт с крестами на крыльях, а по полю разъезжали немецкие мотоциклисты. Хоть мы по ним и не стреляли, но свежую землю на бруствере траншеи было видно. Нас обнаружили. Бой начался с миномётного обстрела нашей позиции. Как артиллерист могу сказать, что немцы стреляли метко. Одна воронка переходила в другую, так кучно падали мины. Через полчаса мне доложили, что наши лошади, которых мы спрятали в логу, почти все убиты, оставшиеся серьёзно ранены и тащить пушки не смогут. Хватило горя и нам. Из пяти орудий исправными остались два, больше половины расчётов выбыли из строя. Нужно было что-то делать!
Я приказал старшине батареи собрать уцелевших артиллеристов возле двух исправных пушек, туда же доставить снаряды. Успели вовремя. Когда показались немецкие танки, мы открыли по ним огонь. Две пушки против пятнадцати танков это ничего, но отказаться от боя мы не могли, совесть не позволяла. В ходе боя я был тяжело ранен, уже прощался с жизнью, когда увидел в небе наши самолёты, они нанесли по врагу удар. Пять танков противника остались на поле, трупы немецких солдат никто считать не собирался. Враг отступил. Что было дальше, я не помню, очнулся, когда надо мной колдовал доктор. Вместе с другими ранеными меня вывезли в глубокий тыл. Как это было возможно в тех условиях – не представляю!
После выздоровления я был направлен в стрелковую дивизию, где командовал уже артдивизионом. В моём подчинении находились три батареи вооружённые 76-мм пушками образца 1927 года. Главной задачей моего дивизиона было прикрытие стрелковых подразделений в наступлении или обороне. Надо сказать, что данная пушка была крайне неудачной. Против танков выручали сорокапятки и 57-мм противотанковые пушки ЗИС-2. Воевали тем, что было.
Наша разведка выявила на участке обороны дивизии большое скопление войск противника, это означало только одно – будет наступление. Хоть и в спешке, но я готовился к нему основательно. Орудия были защищены земляными валами, хорошо замаскированы. У меня была своя тактика, которая очень не нравилась командованию. Дело в том, что я оставлял, если конечно позволяла обстановка, резерв. Вот и в этот раз я приказал спрятать одну батарею, она должна была вступить в бой на наиболее опасном для нас участке.
Немецкие войска в наступлении практически всегда действовали одинаково. Встретив артиллерийское сопротивление, силами танков и бронемашин, пытались обойти артиллеристов с флангов. Так получилось и в этот раз. Едва только мы открыли огонь, десять немецких танков стали объезжать нас справа, наш левый фланг был прикрыт болотом. Сменив позицию, мы снова открыли огонь по противнику, это заставило его выехать на открытую местность. Вот тут и пригодилась моя запасная батарея. Скорострельность 57-мм пушки десять выстрелов в минуту, но хорошо обученные расчёты могли сделать и двенадцать. На немецкие танки обрушился шквал огня. Пусть он и не был для врага таким уж смертельным, но два танка замерли на поле боя, остальные отступили. Немецкая пехота, оставшись без прикрытия бронированных машин, наступала недолго. Вражеская атака захлебнулась!
Я был бы полным идиотом, если бы подумал, что немцы нам простят то, что мы сделали. Приказав срочно замаскировать орудия, стал ждать налёта немецкой авиации. Совсем скоро в небе показались вражеские самолёты. Бомбили нас знатно, грохотало так, что закладывало уши, я опасался, что под прикрытием авиации противник начнёт новую атаку, так и вышло. Предусмотрительно я оставил на первой своей позиции двух бойцов, они доложили, что немцы снова атакуют. Выйти из укрытия означало уничтожить дивизион. Выручил связист Тихонов, он смог добраться до бойцов на наблюдательном посту, установил с ними телефонную связь. Теперь мы стреляли почти вслепую, но эффективно. Более роты солдат противника остались лежать на земле, сколько было раненых неизвестно. В технике противник тоже понёс потери, нами было подбито ещё пять танков. Говоря про потери врага, нельзя забывать про свои. Моя первая батарея потеряла два орудия вместе с расчётами, вторая батарея - одно орудие, расчёт остался жив, были лишь раненые, третья батарея - три орудия и два расчёта. К ночи бой стих, меня вызвали в штаб. В разговоре с командованием, я узнал, что меня представят к награде, какой не сказали. Через месяц на моей груди красовался орден Отечественной войны I степени. Кроме меня наградили и личный состав батареи.
Совсем скоро поступил приказ прикрыть стрелковый полк, который должен был пройти между двух высот занятых противником. Я пытался возразить, даже называл этот план самоубийственным! Но кто меня слушал?! Угол возвышения наших пушек не позволял вести огонь по высотам, я доложил и об этом, предложив сменить ранее указанную мне позицию, но для этого нужно было отойти назад. Меня практически обвинили в трусости, но после долгих разговоров согласились с моим решением. Пока я вывозил свои пушки на, по моему мнению, удобное для стрельбы место, полк выступил, не дождавшись артиллерийской поддержки. В результате операция была провалена, немцы нанесли полку большой урон. Всех собак повесили на меня, даже хотели арестовать, но спасло то, что меня снова ранило.
На фронт я вернулся только в конце зимы 1943 года и не потому, что моё лечение затянулось, а потому, что направили учиться. Я изучал 76-мм пушки нового образца.
Разгрузились на станции, получили грузовики для транспортировки орудий, боеприпасов, но людей в расчётах катастрофически не хватало, о чём я доложил командиру полка. Через три дня прибыло пополнение. Это были совсем молодые ребята лет по семнадцать-восемнадцать. Они хоть и окончили артиллерийские курсы, но слабо представляли себе, как вести бой. Я предложил командованию использовать имеющееся у нас время для обучения пополнения. Мне дали «добро».
Ржев был захвачен немецкими войсками в конце октября 1941 года в ходе генерального наступления на Москву. В результате двух контрнаступлений к осени 1942 года наши войска отбросили немцев обратно под Ржев, но освободить город так и не удалось. Образовалась двухсоткилометровая линия фронта вокруг Ржевско-Вяземского плацдарма, названная немецким командованием «ржевский мешок».
В марте 1943 года началась Ржевская наступательная операция Красной армии. Противник контратаковал на всём протяжении фронта, желая связать наши войска, чтобы обеспечить выход из мешка основных сил. Первым испытанием для молодых артиллеристов моего дивизиона был бой на берегу реки. Я получил приказ воспрепятствовать переправе немецких войск. Не успели мы, как следует подготовиться, когда на противоположном берегу показались немецкие танки, пришлось вступить в бой.
В бинокль хорошо было видно, что немецкая пехота подготавливает длинные жерди с набитыми на них досками. Видимо, так они хотели преодолеть реку с уже начавшим таять льдом. Следуя своей тактике, я разместил 76-мм орудия на основном направлении, а батарею сорокапяток оставил в резерве на левом фланге. Они были моей козырной картой. Немецкие танки выпустили по нам несколько снарядов и откатились с берега назад. Видимо этим хотели выяснить наши силы и замыслы, я приказал ждать, огонь не открывать.
Через несколько минут после первого огневого контакта, больше полусотни немецких солдат стали готовиться к переправе. Мы сделали залп, заставили их вернуться на высокий берег. Началась артиллерийская дуэль. Имея возможность маневрировать, танки выкатывались на берег, делали выстрел и скрывались в кустах, у меня такой возможности не было. Расчёты подгадывали время появления вражеского танка после перезарядки, и сразу две пушки били в то место, где мог показаться танк. Так нам удалось подбить одну вражескую машину. Она сначала дымила, а потом взорвалась. Такой бой продолжался больше часа.
После некоторого затишья на берегу показались сразу шесть танков, они хоть и сменили место выезда, но мы их ждали. Загорелся ещё один танк, остальные не спешили уходить. Мы открыли по ним шквальный огонь, но и они по нам стреляли! Со своего КП я видел, как разорвавшийся вблизи одного из наших орудий снаряд, убил весь расчёт. Под огнём врага наводчик соседнего орудия, младший сержант Степан Ухов, сумел добраться до замолчавшей пушки. Один, всего один, он оживил её, открыв огонь по противнику!
Как без авиации? Конечно же совсем скоро прилетели немецкие самолёты, после того как они сделали два захода на батареи, к нам пришла подмога. Несколько наших истребителей атаковали немцев, отвлекая внимание на себя. Осмелевшая пехота противника снова вышла на лёд. Я отдал приказ вступить в бой батарее сорокапяток, они били по склону берега, уничтожая живую силу противника. Бой длился уже больше трёх часов, у нас закончились снаряды, те, что смогли нам подвезти, мы расстреляли за считанные минуты.
Начало темнеть, когда канонада стихла. Несколько смельчаков из роты охранения переправились на немецкий берег. Вернувшись, они доложили, что враг ушёл. Поставленная перед моим дивизионом задача была выполнена.
Я пошёл проверить расчёты, мне хотелось посмотреть на тех, совсем молодых бойцов, которые в первый раз приняли бой. Возле одного из орудий в полный рост стоял боец, по штатному расписанию он был подносчиком снарядов. Я заметил, что сзади его галифе сменили цвет.
- Что случилось? – спросил я его.
- Обделался я, товарищ командир! Стыдоба какая! Что мне теперь делать?
- Привести обмундирование в порядок и продолжать воевать.
Раненый командир орудия о молодом артиллеристе отозвался хорошо. Чего только в первый раз не бывает. Забегая вперёд, скажу, что боец Агафонов, тот самый, что так сильно испугался, через год командовал орудием. В немецком городе расчёт его пушки уничтожил четыре хорошо укреплённые пулемётные точки, дважды отражал атаки немецкой пехоты. В том бою он был трижды ранен, но отказался эвакуироваться в тыл, продолжая командовать своим орудием. Войну старший сержант Агафонов закончил Героем Советского Союза.
Сейчас говорят, что немцам сильно мешали мороз и распутица, но и нам от них доставалось. Главной проблемой для движения была та самая грязь. В общем, всё это очень замедляло наше продвижение. Артиллерийский полк шёл за механизированными подразделениями, а они разбивали дороги в пух и прах. Грузовики с боеприпасами тонули в чёрной жиже, лошади вязли по самое брюхо. Бойцы, обутые в ботинки, посмеивались над теми, кто был в сапогах. Пытаясь вылезти из грязи, солдаты оставались в одних портянках, найти сапоги было практически невозможно. Бывало, что за сутки мы проходили не больше десяти километров. И не надо забывать, что нас постоянно обстреливала артиллерия и бомбила авиация противника. По просьбе командира полка, нам выделили два танка, они вытаскивали из грязи машины и даже подводы. Прибывшая батарея зенитчиков отгоняла вражеские самолёты, стреляя трассирующими пулями. Разрывы зенитных снарядов, тоже делали своё дело. Точность бомбометания значительно снизилась.
В ноябре 1943 года меня ранило. Осколок вражеского снаряда или бомбы, поди разбери в грохоте боя, серьёзно ранил меня в левую руку. Врачам удалось её спасти, но она не двигалась. После госпиталя меня направили в артиллерийское училище, там я и узнал о Победе. Я очень хотел продолжить службу в армии, но меня комиссовали по состоянию здоровья. Страна залечивала раны, я помогал в меру своих возможностей. Окончив курсы бухгалтеров, до пенсии работал на кирпичном заводе кассиром.