— Нет! Никакой черной магии или секты, — спохватилась Соня, поймав встревоженный взгляд Николая. — Просто вот такой мрачный период…
А потом была выставка этих фотографий. И полный разгром критиков. Соня была ошеломлена, а Тимур не смог вовремя ей объяснить, что так тоже бывает. В какой-то момент она настолько плотно ушла в переживания того, другого мира, что выпала из реальности и многие события стала воспринимать чересчур болезненно, как будто жила с оголенной плотью. Потом Тимур долго ругал себя за то, что разрешил ей показать работы широкому кругу, убеждал Соню, что они просто не доросли до ее видения. Но всё было безуспешно. Соня впала в депрессию. Сначала она перестала спать, потом есть, потом научилась безмолвно плакать. Сидела целыми днями, натянув рукава длинной кофты до кончиков пальцев, куталась в капюшон, отворачивалась от людей. Вот тогда-то Тимур насильно увез ее в клинику неврозов. Он оплатил ей лечение, приезжал каждый день и выводил на прогулку. Она, ссутулившись как маленькая старушка, с безразличными глазами вышагивала по аллеям сада при больнице, механически передвигая ногами. Тимур разговаривал с ней, тихонько пел песни, показывал ей свои новые работы и убеждал, что совсем скоро Соня поправится и снова научится смеяться и радоваться жизни. Залегшие густо-синие тени под глазами девушки утверждали обратное. Казалось, что еще день-два и ей уже ничто не поможет.
Однажды, увидев отрешенное Сонино лицо, Тимур упал перед ней на колени, прямо в осеннюю жухлую листву. Грязь сочно под ним чавкнула и принялась жадно пропитывать брюки. Тимур сжал ледяные руки Сони и заговорил. Говорил долго, страстно, длинно — это был монолог отчаяния, в который он вложил всю силу своего сердца и души. Горячий большой жар заполыхал внутри и вдруг стал двигаться из живота к горлу, а его длинные раскаленные нити проникли в кончики пальцев, и казалось, передались Соне. Она вдруг моргнула, лицо ее исказилось, будто она пыталась что-то вспомнить, глаза еще оставались пустыми, но в них мелькнула искра живого. Соня изумленно посмотрела на Тимура, отняла у него руки и стала рассматривать ладони, а потом, прижав их к лицу, расплакалась. Расплакалась сильно и звонко, как ребенок, который, наконец, нашел потерянную драгоценную для него вещь. А может, дождался мамы, когда уже поверил, что остался навсегда один. С того дня Соня пошла на поправку. На щеках заиграл едва заметный румянец, глаза заблестели, а волосы начали переливаться, как спелая пшеница под солнцем.
— Ты меня расколдовал, Тимурчик, — шептала она, прижимаясь к своему спасителю.
— Еще день, и я бы умерла. Я это чувствовала, — серьезно проговорила она, глядя на Николая.
Он сидел, пораженный хрупкостью души Сони. Неслучайно она его приворожила, таких женщин просто больше нет на белом свете. Он был даже благодарен Тимуру за спасение той, кто делает его теперь счастливым. Несчастным от мысли, что она может исчезнуть и одновременно счастливым от осознания ее близости. Чудо, что Соня выстояла и выбралась из плена потустороннего мира, который уже почти полностью захватил ее в свои цепкие лапы. Ему почему-то даже не пришло в голову, что душевная болезнь Сони, пусть и перенесенная давно, открывает дорогу для страхов и сомнений. А вдруг это повторится? Не повторится. Потому что он не допустит, и Сонечка будет окружена такой заботой и любовью, что больше никогда не окажется в стенах клиники. Переживания за Соню придали решимости помочь и Тимуру. В знак признательности. Нельзя бросить человека в беде, Соня себе этого никогда не простит.
Он крепко обнял Соню за плечи и поцеловал в склоненную на его плечо голову. Волосы свежо пахли травами и немного ладаном.
— Я забегала в церковь сегодня. Молилась, — прошептала Соня еле слышно.
— За него?
— Нет. За тебя. Чтобы ты меня понял. И помог. Случилось. Спасибо, Коленька.
Луна долго и пристально, не смущаясь, разглядывала сквозь окно две фигуры — мужскую и женскую. Струились по спине длинные волосы, выгибалась шея, белела потяжелевшая грудь. Бережно скользили по телу сильные руки, едва уловимо срывались с губ стоны, пролетали касаниями невесомых бабочек поцелуи и бесстыдно открывались сокровенные тайны. Николай задыхался от страсти и нежности. Ему казалось, что его любовь разгорелась в нем таким же шаром, который когда-то спас Соню. И сегодня он снова спасает ее от одиночества и ощущения потерянности.
* * *
А в это время Тамара, сидя в купе, смотрела бессонными глазами в темноту и предвкушала, как она окажется дома. Это было спонтанное решение. Захотелось домой и всё тут.
— Но, Тома, зачем? — недоуменно спрашивал Женя, стоя на перроне.
— Но ты же сам меня учил менять свои привычки. Действовать иногда не по шаблону. Вот. Гордись. У тебя получилось, — улыбалась Тамара, проводя рукой по его щеке.
— Я не это имел в виду, — ворчал Женя.
Он до сих пор злился, что ей пришла в голову эта безумная идея. А еще боялся, что она не вернется, хотя и не хотел себе в этом признаваться. Вдобавок примешивалось и чувство, будто его обманули и использовали. Растерянность смешалась с раздражением и грозила вылиться в череду не очень приятных обвинений в адрес Тамары.
— Женька, не злись, — снова смеялась Тамара. — Вряд ли я там задержусь. Там еще холодно и нет… нет моря.
Не хотелось Тамаре говорить, что ей будет не хватать не моря, а его, Жени и еще Тимофея.
— Ну, правда, Жень. Мне надо, — уже серьезно, без улыбки проговорила она. — Не могу же я вечно жить в этом домишке, как Элли.
— Живи у меня. Кто тебе не дает? Давно говорил…
Тома наклонила голову так, что черные гладкие волосы упали на бок. Недавно она постриглась по-новому и вся строгость, которую придавала прежняя прическа, улетучилась. Морской воздух и солнце тоже пошли на пользу. Тамара посвежела, а в глазах появились искорки интереса не только к пробежкам и тихим посиделкам на веранде, но и к суматохе большого города с его постоянной изменчивостью. А еще Тамара соскучилась. По своей квартире, уютной кухне, по апельсиновому кексу и запеченной до румяной корочке курицы. Женя прав, всё это можно устроить и у него. Но хотелось домой. И особенно хотелось повидаться с Лёлькой.
Она приподнялась на цыпочки и поцеловала Женю. Он сгреб ее в охапку и прижал к себе. Мимо пробегали опаздывающие пассажиры, иногда неаккуратно задевая их локтями, быстро бормотали извинения и бежали дальше. Мало ли людей так обнимаются на перроне? На то он и вокзал. Одни уезжают — другие остаются.
***
Город встретил Тамару дождем, сбивающим с ног ветром, и мрачным низким небом. Всё как всегда. Никакого солнца, крупные капли, летающие, словно истребители, как хотят и куда хотят, и ни листочка, даже чахлой зелени. Контраст с теплом, откуда она приехала — колоссальный! Но Тамара с наслаждением втянула носом влажный воздух и, старательно обходя лужи, покатила чемодан к выходу из вокзала. Когда такси въезжало в родной двор, сердце радостно заколотилось, будто в ожидании приятного сюрприза. Тамара и сама не ожидала, что ей будет настолько отрадно увидеть давно знакомые улицы, маленький хозяйственный магазин, цветочный ларек и овощную лавку дагестанца Камила (завсегдатаи звали его Коля). «И снова Коля», — усмехнулась про себя Тамара. Детская площадка, выкрашенная в яркие цвета, как обычно весной, утопает в лужах. До начала лета гулять на ней с детьми невозможно. С сожалением она отметила, что за время ее отсутствия бездушные коммунальщики снесли самодельные деревянные скамейки и установили новые — металлические. Сидеть на них смогут только летом, в остальное время будет сыро и холодно. А жаль. Рядом стена жасмина и сирени — излюбленное место для жителей их дворика.
Тамара вспомнила, как здесь бегала и разбивала коленки Лёлька, а они с Колей выходили прогуляться перед сном и сидели, утопая в ароматах, смакуя тепло и зелень. Когда этого мало — не приедается. Начинаешь ценить даже крошечные моменты радости и счастья. Торопливо поднялась на четвертый этаж. У двери на мгновение помедлила: а вдруг там Коля? А еще хуже с новобрачной… Но через секунду решительно тряхнула головой: это такая же моя квартира, как и его! А Сонечки-Софочки здесь вообще не могут находиться. По закону. Тамара согласия не давала. Она даже рассердилась на себя за трусливость и уже твердой рукой вставила ключ в замочную скважину. С порога стало понятно: никого дома нет. Всё было так же, как в тот день, когда она уезжала отсюда перед Новым годом. С трудом затащив чемодан, Тамара устало присела на мягкую скамейку в прихожей. Разулась, по привычке поставив обувь в специальный поддон. «Натоптала», — улыбнулась самой себе. На юге никаких луж уже давно нет и в помине. Она сняла отсыревшую куртку и вдруг робко застыла, не зная, куда пойти для начала. Как будто пришла в гости. Брякнул телефон. Женька. На экране высветилось печальное лицо Тимофея с грустнющими глазами. Тамара рассмеялась. Вот, хитрец! Небось, не дал Тимке вредную для него, но такую любимую ветчину, вот он и изобразил страдание! А Женя шлет фото, как будто они там с тоски по ней умирают. Но всё равно ей было приятно. Она скучала по обоим.
Тихо загудел холодильник, и Тамара подумала, как лень ей снова выходить на улицу и тащиться в магазин. Хотелось в душ, а потом напиться свежезаваренного, а не из пакетиков чая. Есть с дороги совсем не тянуло. Вспомнила, что в морозилке лежит пакет с морепродуктами, а в шкафчике запас спагетти. В крайнем случае, приготовит себе пасту. Она прошлась по квартире, провела рукой по столу и подоконнику — пыль. Немного, но есть. Дверца шкафа, где хранились документы, полуоткрыта. Машинально потянулась ее закрыть и увидела, что коробка стоит не на той полке. Значит, Коля приходил за документами. Может быть, она уже давным-давно свободная женщина, только еще не знает об этом?
Ближе к вечеру набрала Лёльку. Волновалась и долго решала: готова ли она к разговорам с дочерью. Но на душе было спокойно — разочарование улеглось и уже не выжигало душу калеными углями. Лёля ответила с первого же гудка.
— Мама!
В ее голосе слышались и неприкрытая радость, и волнение, и настороженность — вдруг ей показалось!
— Привет, Лёля, — привычно и тепло отозвалась Тома. — Как ты?
— Мама! Мамочка! Ты как?! Когда ты…
— Я дома, Лёлька. Утром приехала.
Мгновение в трубке было тихо, а потом раздался такой звонкий визг, что Тамара даже поморщилась — стало больно уху.
— А-а-а-а! — кричала Лёлька, — мам, ты дома? Правда? Честно-честно? Глеб, Глеб иди сюда! Мама дома! Мама приехала! Представляешь?!
Тамара улыбнулась и взглянула на себя в зеркало. Глаза довольные, лучатся. Не ожидала она такой реакции дочери. На душе еще больше потеплело. Ольга радовалась так искренне, как маленький ребенок, абсолютно без притворства. Ей это польстило. В конце концов, дочь оказалась права: никто не умер и никто не виноват. Просто так бывает.
— Мам, а можно?… — Лёля вдруг неуверенно замолчала.
— Ну, конечно, можно Лёлька! — рассмеялась Тамара. — Это ведь и твой дом. Приезжай! Можете вместе с Глебом. Я… я соскучилась…
Тамара с трудом произнесла последнюю фразу, как-то не принято было у них с дочкой говорить по душам. Всё время о делах, на разные темы, но, старательно не затрагивая личного. А оказывается, это возможно. И не надо стесняться своих чувств. Нет, всё-таки она бы всех несчастных женщин, с вырванным и безжалостно разрушенным доверием, в обязательном порядке отправляла бы на море. На реабилитацию. Как ей повезло с тетей Клашей! Ее старомодный и скромный домик сотворил чудо.
За то время, что Тамара находилась в поселке, она несколько раз ходила на местное кладбище, к могилке родных. Здесь и бабушка, и тетя Клаша, и дядя Валера. За оградкой всегда прибрано и чисто — дядя Юра старался. Она садилась на маленькую скамеечку и поначалу просто смотрела на блеклый портрет тетки. Казалось, будто ее хитрые, с прищуром глаза, так и говорили: «Ну, что сидишь? Рассказывай! Непутевая…» И Тамара рассказывала. Сначала неохотно, сквозь слезы, по частям и отрывками. Потом больше, горячась и высказывая всё, что она думает о Николае и его любви, а перед отъездом уже спокойно, без надрыва. Принесла белые хризантемы, поблагодарила, пообещала вернуться скорее.
— Нет, мам, я без Глеба… — торопливый голосок Лёли нарушил мысли. — Я быстро! Я вот прям бегу, ладно?
— Не торопись, Лёлька, не беги. Я дома. Я тебя жду.
— Ма-а-а-м… — засопела ее такая взрослая дочь.
— Всё, жду! Только купи что-нибудь к чаю. В доме шаром покати!
Когда Тома открыла дочери дверь, та потянула носом, всхлипнула и уткнулась горячим лбом ей в шею. Ничего не говорила, только шумно дышала, как будто пробежала марафон. А Тамара ничего и не спрашивала. Поцеловала ее в щеку, прижала к себе, отстранила.
— Раздевайся! Руки мой! Есть будешь? Я сделала макароны с морскими гадами, правда, без сливок, но думаю, и так вкусно.
Лёлька смущенно повела носом — когда она не была голодной? Уплетала за обе щеки, вскидывая на мать темные глаза, воровато смотрела в сторону, пугаясь будущих вопросов. Тамара есть не стала. Налила себе чай, вынула из коробки заварные и откусила кусочек. Непроизвольно поморщилась — уж очень сладкие! Она сидела у окна, с которого всё так же свисали нитки гирлянды. И вдруг поймал взгляд дочери. Одновременно вспомнили они тот ужасный вечер, когда между ними прямо здесь легла черная тень непонимания и ссоры.
— Как там отец? — первая спросила Тамара.
И снова удивилась: ей не больно. Сказать, что всё равно — не скажешь, но уже не подступает к горлу комок и не трясутся мелкой дрожью руки. Оля молчала, делая вид, что занята борьбой с мидиями и кальмарами.
— Лёлька, не притворяйся! — сердито сказала Тамара. — И возьми салфетку! Как поросенок изгваздалась!
Ольга послушно вытащила салфетку и промокнула рот. Тамара выжидающе на нее смотрела. Ей нужно было понимать, что же дальше, а звонить самой Николаю пока не хотелось.
— Нормально он, — недовольно пробурчала Лёля. — Радостный, наверное…
— Наверное? — вскинула брови Тамара.
Лёлька помолчала, внимательно разглядывая содержимое тарелки, как будто одинокая креветка и горстка макарон могли предсказать ей будущее. Потом вздохнула и подняла на мать злые глаза.
— Если честно, я не знаю. Мы… мы почти не общаемся… Ну, после того, как я узнала, что он… что у них… В общем, он редко звонит, а я тоже не горю желанием сюсюкать с ним по поводу младшего моего братца, — скорчила ревнивую гримаску Ольга.
— Мальчик? — почему-то удивилась Тамара.
— Не знаю, — раздраженно отрезала Лёля. — Кажется. Отец так думает. Наверное, мальчик… Мне это неинтересно. Лучше расскажи, как ты? Выглядишь, просто… — она не нашла слов и лишь восхищенно причмокнула, показав большой палец на руке. — Я тоже хочу на море!
— Ну, так езжай, — усмехнулась Тома. — Домик тети Клаши всегда к твоим услугам.
— Я вообще-то работаю, мамочка, — чуть ехидно протянула Ольга. — И потом, этот домик… там же разруха! Я в отель хочу.
Тамара с улыбкой узнала свою дочь-эгоистку, но почему-то недовольства это у нее не вызвало. Она плавно перевела тему на другое. Довольно отметив изумленные глаза дочери, рассказывала, как стала бегать по утрам, хвасталась легким загаром, выставляя вперед руки, и сетовала на северную, неприветливую погоду. Оля с облегчением болтала на эти безопасные темы, об отце ей говорить было неприятно. Сначала она думала, что он будет просто любить, и убедила себя, что он достоин этого, как и любой человек, а потом разочаровалась. Отец зачем-то пошел дальше. Сначала поменял жену на новую, а потом и ее, свою дочь на сына. Обидно. И непонятно. Она была благодарна матери, что та ее не попрекала и не напоминала об ее легкомысленных заявлениях, не корила за глупые советы не обращать внимания. Но и вникать во всё это снова ей не хотелось. Пусть мама сама разбирается с отцом и узнает у него все подробности его нынешней жизни. А у нее, Лёльки, и так дел невпроворот — появилась возможность сделать шаг по карьерной лестнице и этот шанс упускать нельзя.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Безрукова Марина