Фельетон газеты «Петербургский листок», 1860-е годы.
Оживленный общий разговор вдруг почему-то оборвался. В просторной гостиной, где было человек двадцать гостей, воцарилось то молчание, которое обыкновенно сваливают на «тихого ангела». На лице каждого гостя было заметно сильное желание выжить из памяти какую-нибудь новость, но все новости были израсходованы.
Перетолковали и о последних беспорядках в Женеве и о воздушной яичнице Блондена, и о бенефисе Шумского. Даже сплетен новых не нашлось. Молчание длилось упорно, и всем было неловко. Хозяйка, молодая женщина, быстро оглянула своих притихших гостей и засмеялась.
«Господа, я нахожу, что все мы очень неэкономны», — сказала она. «До ужина еще далеко, а наша болтливость уже истощилась. Чтобы общее молчание было более прилично, я предлагаю следующее средство: прочесть что-нибудь вслух. Шкап с книгами под рукой».
Маленькая фигура во фраке и золотых очках, слывшая в кружке за хорошего чтеца, встрепенулась и поспешила одобрить такое предложение.
«Иначе сказать, вы желаете устроить нечто вроде литературного вечера», – заметил, улыбаясь, господин с длинными волосами.
«Ну, хоть бы и так. Кто не согласен, пусть поднимет руку», – продолжала хозяйка.
«Помилуйте, да у кого из нас рука на вас поднимется?» – сострил толстенький полковник с лоснящейся физиономией. «От лица всей присутствующей здесь компании, — продолжил он, — изъявляю согласие на ваш план. Против тех, кто не согласен, я объявляю компанию».
Все покорно придвинулись к столу, заваленному книгами и журналами.
«Но одно условие, – заметила хозяйка, – чтение я предлагаю сделать с выбором. Я желаю, чтобы читалось что-нибудь вовсе не касающееся так называемых «современных вопросов». Пожалуйста, оставим на этот раз в стороне эти современные вопросы».
«Если так, — заметил бледнолицый господин с тонкими губами, — если так, то станемте читать Юрия Милославского или повести Нарежного. Тут с современными вопросами мы не встретимся».
«Не злитесь, Ныряев, — сказала хозяйка, — я настойчива. Милославского мы читать не станем, повести ваших обличителей тоже не тронем, но я предлагаю прочесть старую вещь, «Первую любовь» Тургенева. Согласны?»
Выбор был неожидан, но, тем не менее, против него никто не протестовал. Книга была принесена, маленький человечек расправил губы, которые как будто только сейчас взял у кого-нибудь на прокат, металлическим медным голосом начал чтение, в конце каждого периода очень томно закрывая свои крошечные глазки. Повесть была всем знакома, но обаятельный художественный рассказ невольно увлек слушателей. На душу каждого повеяло чем-то знакомым, чем-то своим.
Все задумались, а чтение было уже кончено. Чтец был довольнее всех. По лицу его можно было подумать, что он сам автор «первой любви».
«Что вы скажете об этой женщине?» – наконец сказал, обращаясь к хозяйке, господин с тонкими губами. «О женщине, которую этот барин ударил хлыстом. Ведь, по-вашему, пожалуй, она героиня? На великие жертвы способна?»
«Героиня-не героиня, но женщина способная очень сильно любить», – отвечала хозяйка.
«Терпеть не могу таких. Их бьют, они великодушничать начинают и на шею вешаются пуще прежнего. Ведь за такой отвратительный удар хлыста настоящая женщина должна бы вытолкать вон из дому подобного… и краснеть за свое прежнее чувство к нему, а у нас она подобные удары готова носить на теле, как знаки беспорочной любви и рабской покорности. Как хотите, а всякое рабское чувство в женщине оскорбительно».
«По-вашему, выходит, что она нисколько не лучше своего любовника?» - спросил подслеповатый юноша из правоведов.
«А как бы вы думали? Разумеется, нисколько не лучше. Оба хороши. И тот, кто бьет, и та, которая позволяет себя бить».
«Откуда у вас, Ныряев, – заметила хозяйка, - берутся всегда такие крайности в мнениях?».
«Из чужих краев», – вставил толстенький полковник, всегда неразборчивый в своих остротах.
Споры по поводу двух лиц тянулись до ужина. Когда застучали ножи и тарелки, и разговор не терял своей темы, доктор средних лет заметил с улыбкой:
«Кажется, не нужно быть пророком, чтобы угадать, что мы окончим вечер беседую о любви вообще».
«И прекрасно, — сказала хозяйка, - благодаря общему настроению я вызываю каждого из моих милых гостей рассказать историю своей первой любви. Я сама, пожалуй, укажу пример другим».
«По-моему, это очень нелюбопытно», — говорил господин с тонкими губами. «Первая любовь человека большей частью история очень глупая и скучная. История одной такой любви похожа на все остальные. Когда Наполеон I был мальчиком, то был тоже влюблен. С предметом своей страсти он сходился где-нибудь в саду, вздыхал и кушал с нею вишни. Мы не Наполеоны, а между тем наша первая любовь похожа на его первую романтическую страсть.
В 17 лет я тоже предавался этому чувству и влюбился по уши в свою соседку. Это было приглупенькое розовое существо. Мы тоже сходились в саду, где расстраивали свое воображение и здоровье, предаваясь незрелой привязанности и кушая незрелые яблоки. Яблоки сделали свое дело. Я заболел, но скоро с помощью английской соли освободился от болезни и от первой любви».
«Вы всегда впадаете в карикатуру, Ныряев, но не всегда удачно», – заметила хозяйка. «А что скажете вы, полковник?»
«История моей первой любви теряется в потемках прошедшего, потому что я, кажется, еще на руках кормилицы делал ей любовные признания. Впрочем, в лета моей первой юности я пережил один роман, который кончился весьма плачевно.
Я учился в одном пансионе у немецкого педагога Шмидта. Немец был прискушнейший и напивался пьян два раза в сутки. Когда он уж очень утолял свою жажду, то его обязанность выполняла его супруга, походившая на засушенную ветку иммортели. Кроме сухопарой супруги у него была дочка. Это напротив походило на монумент: рослая, полновесная, она так и пылала здоровьем.
Ее прелести меня и пленили, и я даже добился ее благорасположения. На луну с ней по вечерам любовался под видом изучения немецкой грамматики. Немка была сентиментальная, очень любила кофе и любовные стишки. Дошел я с ней до поцелуев. Однажды вечером, когда наш педагог был по обыкновению сильно нагружен, я ждал в темном коридоре Миночку (так именовали мою немочку). Ждал долго. Наконец слышу тихие шаги и шелест платья. Я подкрадываюсь, обнимаю в темноте талию и кладу на щеку моей милой очень нежный поцелуй. Представьте же мой ужас, когда я узнаю в ней не Миночку, а ее сухопарую матушку, которая схватила меня за волосы и моей первой любви сделала отличную встрепку.
Предмет же мой в скором времени после этого случая вышла замуж за одного аптекаря, а я пленился... Ну, это уже другая история».
«Моя первая любовь окончилась еще смешнее, - заметил доктор, - и так как общество наше настроено слушать подобные воспоминания, то я расскажу вам свой первый роман.
Я был еще студентом. Сильная бедность и занятия не давали мне времени подумать о пище для сердца. Я был влюблен тогда в одного профессора и юношески увлекался его беседами. Дела мои стали поправляться. Я имел кое-какие уроки и нанимал порядочную комнату с мебелью и со столом у одного вдовца-чиновника.
Однажды зимним вечером ко мне заехал один товарищ:
«Хочешь быть сегодня в маскараде благородного собрания? У меня есть билет, сам же я ехать никак не могу. Поезжай».
У меня был свободный вечер, о столичных маскарадах я не имел никакого понятия и потому согласился на предложение. К 12 часам я был уже в маскарадной зале. Гремела музыка, толпился народ, пищали маски. Сначала меня занял этот шум и блеск, потом сделалось скучно. Молодость в некоторых случаях завистлива, и я озлился за свое одиночество. Я злился за то, что в этой толпе разноцветных домино не нашлось ни одного, обратившего на меня внимание.
Я собирался уже уехать, скучный и озлобленный, как вдруг ко мне подошла маска. Она была вся в черном. Фигура очень грациозная и стройная. Ручка очаровательная.
«Хочешь провести со мной вечер?» – спросила она и, не дожидаясь ответа, взяла под руку. «Я тебя давно искала».
«Разве ты меня знаешь?» - спросил я с удивлением.
«Еще бы!»
Она передала мне такие подробности о моей жизни, о моих занятиях и вкусах, что я просто стал в тупик. Между тем ее хорошенькая ручка очень нежно жала мою руку, а глаза смотрели из-под маски лукаво и пристально. Она меня очень заинтересовала и я решительно не узнал моей незнакомки.
«Когда же мы опять увидимся?» – спросил я. «Неужели никогда?»
«О, скоро, скоро! Ты обо мне услышишь. Пока. До свидания».
Она пожала мне руку и скрылась в толпе. Обегав всю залу, я не нашел уже ее в собрании. Влюбленный (мне тогда было девятнадцать лет), я вернулся домой и не спал всю ночь. Дней десять я проходил как полоумный, напрасно стараясь уничтожить в себе память о женщине, которой я не знал, которой даже в лицо не видал.
Однажды утром, с первой нашей встречи прошло две недели, почтальон принес мне письмо с городской почты. Смотрю, почерк женский и совершенно мне неизвестный. Письмо было от моей незнакомки. Она писала мне, что будет в маскараде на следующий день и звала меня: «Приезжайте, ради бога, приезжайте!» – оканчивала она свою записку. Я, разумеется, поехал.
Маскарад был в Большом театре. Едва я вошел туда, как ко мне подошло уже знакомое домино. Я провел с ним целый вечер, заинтересованный все больше и больше. Я сорвал с ее домино голубой бант себе на память.
«Я от вас потребую этот бант назад», – заметила мне маска.
«Когда же?»
«При первом свидании».
Напрасно я упрашивал снять маску. Она не соглашалась, уверяя, что она и дурна, и стара, и прочее. Я не верил, но лицо ее все-таки видеть не мог. Она исчезла в толпе, как и в первый раз. Я был уже совершенно влюблен и в воображении своем рисовал множество образов, к которым применял мою незнакомку.
Прошла еще неделя. Раз я шел по улице, мне попалась навстречу моя кузина, в доме тетки которой я бывал прежде довольно часто. Надо вам заметить, господа, что эта кузина была стара, дева, с красным носом. Дева, которая и в молодости едва ли была красивой.
«А чего ты так долго не был у нас, Вальдемар?» – спросила меня 30-летняя сестрица.
«Времени не было».
«Ну а где же мой голубой бант?»
Вопрос был так неожидан, что я не мог понять, в чем дело.
«Какой бант?»
«Да тот, что ты украл у меня в маскараде. Неужели уже забыл?»
Я был так удивлен, что, вероятно, стал очень смешон в это время. Кузина расхохоталась.
«Да разве та маска, с которой… Разве это была ты?» - и я с ужасом посмотрел на некрасивую физиономию своей сестрицы.
«Я, я, мой друг! Как это ты не узнаешь меня? В следующем маскараде я опять готова слушать твои нежности, которыми ты меня в другое время не удостаиваешь».
Она захохотала. Я был так взбешен, что готов был наговорить ей дерзостей. Мне было жалко своих иллюзий, досадно, что роман мой кончился так водевильно.. Вот вам и вся история».
«Ваш рассказ, — сказал господин с тонкими губами, — напомнил мне случай из жизни одного моего приятеля, который я готов сейчас рассказать».
«Может быть, этот приятель вы сами и только не хотите в этом сознаться?» — вставила хозяйка.
«Из самого моего рассказа вы поймете, что я говорю не о себе, а о другом. Приятель мой неисправимый романтик, а меня в романтизме никто еще не заподозривал.
Итак, у меня есть приятель еще очень юный, юный, вероятно, до самой старости. Он всюду видит «святых женщин», как он их называет, и свои идеалы навязывает всякой встреченной искательнице приключений.
Года три тому назад познакомился он с одной госпожой, переезжая через Неву на ялике. Он, разумеется, и ее произвел сейчас же в «святые женщины». Госпожа эта была молода, не дурна собой, прочла несколько книжек и знала наизусть два стихотворения Некрасова. Всего этого было достаточно, чтобы пленить моего приятеля. Госпожа эта с ним познакомилась.
По словам ее, жила она у отца очень строгого, почему принимать его у себя не могла, а предложила иногда прогулки по Фонтанке или Летнему саду. Между ними завязалась переписка, и он стал даже поговаривать о возможности семейного счастья.
Вдруг его красавица перестала к нему писать и совершенно скрылась из виду. Он искал ее всюду, но безуспешно. Он приходил в отчаяние, с горя даже написал какую-то драму, которую никуда не приняли. Прошло месяцев шесть. Вы помните то время петербургского прогресса, когда у нас в городе открылись танцклассы? Из любопытства я предложил своему приятелю посетить один из этих танцклассов. Как романтик он был сначала и руками, и ногами против этого, но я его уговорил, и мы отправились.
Известно, что такое танцкласс: шум, гам, восклицание, буфет и канкан в русском вкусе. Приятель мой негодовал и дулся. Бродя по комнатам, он вдруг остановился и схватил меня за руку:
«Боже мой! Неужели это она?»
Я посмотрел по направлению его глаз и увидел у стола молодую, но уже очень поддержанную госпожу в ярко-красной шали. Она ужинала с каким-то сумрачным высоким барином и очень громко хохотала. Это была действительно его пропавшая красавица. Увидав моего приятеля, она кивнула ему головой и продолжала смеяться и пить вино. Мне было жалко и совестно смотреть на лицо моего товарища. Он со злости грыз ногти и выбежал в другую залу. Он даже не хотел подействовать на падшую душу горячим словом убеждения, догадавшись, что тут нужно не горячее слово, а холодное шампанское.
Впрочем, если бы он не стыдился меня, то, вероятно, попробовал бы сделать опыт нравственного спасения своей прежней знакомой.
Но, господа, уже поздно, и нам всем пора на покой».
Стулья загремели, все взялись за шляпы.
«В следующий четверг, господа… - начала было хозяйка, - но об этом я скажу вам при следующей встрече. А на этот раз покойной ночи».
Д. М-н-в.
Спасибо, что дочитали до конца, за подписку, лайк и комментарий.
Читайте другие истории старого Петербурга, до новых встреч.
#фельетон #Россия #Петербург #проза #рассказ #маскарад #любовь