Будет до чёртиков трудно читать. Предупреждаю. Потому что ну очень трудный материал. Вещь подойдёт только тем, кто возмутится: я – да чтоб не понял!.. да ни за что не поверю.
.
Кроме интеллектуальной трудности тут будут попытки разгадывать подсознание Малевича. Такое многими с порога считается мутью. Но, кто читал Фрейда с подобными попытками, может попробовать почитать.
.
То, как делал первые рисунки мой сын, даёт мне право счесть правым какого-то Мельмана:
«…в рисунках детей форма появляется не раньше, чем они составляют себе некоторое (не научное) представление о геометрической форме» (https://vk.com/wall-215380513_105).
Первый рисунок сына с натуры был очки бабушки. Два близко расположенных корявых кружка, соединённые корявой линией. И из каждого кружка в одну сторону вырастают по одной, считаем, прямой. Впрочем, в одну строну загибающейся в конце.
Сын составил себе представление о таких геометрических формах: круг и прямая.
Шкловский, хоть прославился в литературоведении, сделал, по-моему, изрядные наблюдения в изобразительном искусстве. Этого Мельмана я вычитал у него. А вот ещё:
«Гиндельбрант в своей книге «Проблема формы» указывает, что для создания впечатлений глубины и высоты в картине не достаточно изобразить уходящее поле, а необходимо, например, нарисовать на этом поле дерево, а от дерева отбросить тень и тень подскажет нам глубину картины.
Точно также, когда на греческой вазе или на современной чашке мы видим черный силуэт какого-нибудь тела, иногда даже в ракурсе сокращения, то только связав в этим силуэтом представление о том, что это, например, контур козы, мы ощутим объемность.
Причем, если силуэт допускает не одно, а несколько осмысливаний, то разнопредметность этих осмысливаний даст нам несколько противоречивых оформлений.
Таким образом, материалом живописи являются обычно не краски, а красочные изображения предметов» (Там же).
Для меня это откровение.
Я теперь понимаю Малевича. На него огромное впечатление произвела натуралистичная живопись, изображающая картошку с ниспадающим с неё спиральным витком очистка. То же и… иное. А у него уже был опыт сильного переживания от иномирия. – Он за фунт сахара (отец сахарозаводчик) – это 54 куска – подговорил крестьянских детей набить детей заводчан своего папы. Сделал зло и радовался ему. – Это ж иномирие! В Этом мире Бог итогово сильней дьявола. А тут…
Увидев иномирие в натуралистическом изображении, он не только захотел попадать в это иномирие, но и в потенции мог захотеть изображением же попасть и в то, морально иное иномирие, аморальное. Его даже толкало в такую альтернативу, ибо он 4 раза не мог поступить в училище по рисованию – плохо рисовал для выражения первого иномирия.
А Шкловский выдаёт следующее наблюдение:
«В истории искусства установлен факт (Гроссе) тяготения животного и растительного орнамента к геометрическому…[Я не знаю, не ошибочно ли это, но для вникания в Малевича это не важно]
Во всяком случае, геометрически-кубический стиль периодически захватывает искусство.
Один из таких захватов произошел в Греции после эпохи черно-фигурных изображений.
При геометризации изображения, быстро отрывается предмет от предмета и становится узором» (Там же).
Тут тоже нужно поосторожничать, хоть даты не обманные, и заметить, что и тут очерёдность появления геометризма не важна, важно лишь его существование как такового ограниченный отрезок времени. Я просто прослеживаю логику мысли Шкловского.
«Оторвавшись от предметности, мы <…> приходим к плоскостным изображениям.
Таким образом, беспредметность супрематистов и их отказ от пространства тесно связаны одно с другим» (Там же).
То есть супрематисты для обычного искусства (не для моего сына) экспериментально доказали, что геометричности всё же мало, нужна ещё и предметность.
Так, по-моему, надо понимать следующее высказывание Шкловского:
«Супрематисты сделали в искусстве то, что сделано в медицине химиком. Они выделили действующую часть средств» (Там же).
А именно – геометризм, спрятанный в предметности
Повторяю: для изображения обычного мира.
Что же делает Малевич, одержимый идеей выразить иномирие, противоположное Этому миру с его главенством Добра?
Он лишает изображение предметности. Есть только ближе и дальше, т.е. пространство (Шкловский не прав с «их отказ от пространства»). И это пространство иномирия.
Он мог бы торжествовать, если б одержимость выражения иномирия была в его сознании. Раз-другой в жизни заглянув в иномирие через поступки, и он вытеснил его в подсознание, как слишком страшное. Произошла б сублимация, «трансформация внутренней негативной энергии в конструктивную или социально приемлемую деятельность» (https://www.b17.ru/article/psichologicheskie_zaschiti_p1/), если б Малевичу удалось полностью вытеснить страшное в подсознание.
Если б удалось полностью, его сознание осенило б, что космос, вроде, иной мир, чем Этот, земной. Но из-за неполного вытеснения Малевич словесно выражается темно.
Со мной раз подобное было – на открытой защите дипломной работы в институте. – Я всё доложил, и начались вопросы комиссии. Одна дама спросила, почему я не осветил технику безопасности, что у меня в этом отношении предусмотрено? – А у меня ничего не предусмотрено. – Что делать? – Надо это, во-первых, скрыть и, во-вторых, что-нибудь более-менее толковое всё же сказать. – Я разделился на двух человек. Один принялся что-то говорить и, главное, чтоб имело вид грамматически правильных предложений. Другой я принялся думать, что можно вспомнить из курса техники безопасности. Этому же человеку было велено следить за поведением спросившей. Как только она проявит признаки нетерпения от речи первого меня, второй я должен вступать в действие. Что он и сделал с большим или меньшим успехом через какое-то короткое время. И я получи 4, а не 2 за дипломную работу.
Так самое интересное у нас тут – тот продукт, который озвучил первый я. – Это был набор слов, ассоциативно (но не по смыслу) связанный с техникой безопасности и имеющий форму грамматически верных предложений.
Как стал выражаться и Малевич:
«Христианство персоналистично и потому соединяет монизм с плюрализмом. Этому может соответствовать лишь мистика любви. Любви нет без личности, любовь идет от личности к личности. Ориентация на личность есть по преимуществу этическая, ориентация же на космос по преимуществу эстетическая. Экстатическое слияние с космосом есть особый тип мистики, подобно тому как существует тип мистики социальной» (https://traumlibrary.ru/book/malevich-ss05-03/malevich-ss05-03.html#s002).
В эстетическом действительно есть парадоксалный момент: целое видно в части. Не надо выпивать море, вкус его можно узнать по одной капле. Например, в сравнении человека и Вселенной. И тот и та имеют отношение ко всему: тот – как наблюдатель, та – как наблюдаемое.
Ковтун, не осознавая, что у Малевича его словоизвержение есть полусублимация, берётся её рассказать понятным образом для простых людей:
«Несмотря но открытия Галилея, Коперника и Джордано Бруно, Вселенная для художников оставалась (эмоционально и практически, то есть в творчестве) геоцентрической, их воображение и структуры, возникавшие в картинах, были «на привязи» земного тяготения; нерушимой очевидностью для них было наличие перспективы и горизонта, понятий верха и низа, левого и правого. Все это изменилось с рождением супрематизма. Малевич взглянул на Землю как бы из космоса <…> . Человек стал сознавать себя не только сыном Земли, но ощутил свою сопричастность Вселенной. Телесно человек принадлежит Земле, духовно он подобен Вселенной. Духовное движение, совершающееся во внутреннем мире человека, рождает субъективные формы пространства и времени. Встреча этих форм с реальностью в творчестве художника, поэта преобразует эту реальность в произведение искусства - материальный предмет (стихотворение, картина, скульптура), сущность которого духовно-нравственная. Так, из понимания духовного мира как малой вселенной возникает новое миропонимание и сознание, которое можно назвать «космическим»» (https://djvu.online/file/uBtFAFoXxbX1j).
Тут передёрг, что при переходе от «малой вселенной» к космосу теряется по Малевичу «духовно-нравственная сущность». Но! Кто его, Ковтуна, поймает.
Для авторитетности Ковтун решил подпереться именем знаменитого Шкловского и привлёк ту цитату, которую я у Шкловского взял последней. При этом Ковтун умолчал про «их [супрематистов] отказ от пространства». Нагло. Как и с передёргом. Как вообще-то не свойственно учёным.
Зато, не поймай я Ковтуна на этом, мне б не пришло в голову, как объяснить косноязычие Малевича в своих писаниях.
28 октября 2024 г.
