Соловьев ехал домой, как на суд. По дороге он заехал в маленький цветочный магазин, хотя понимал, что никакие цветы не смягчат его вину. Он выбрал пурпурную орхидею в горшочке – такая же была у них. Кажется, он подарил её на прошлое восьмое марта. Ирина тогда обрадовалась больше, чем любому роскошному букету.
Позже она изучала в интернете, как заботиться о растении, пересадила его в прозрачный горшок и поливала. Но их фаленопсис так и не успел распуститься – Сашка случайно сбил его с подоконника, и тот не выжил. Соловьев тогда хотел купить новый, но Ирина неожиданно воспротивилась.
Когда он подъехал к дому, посмотрел вверх и вдруг увидел её в окне кухни. Сердце забилось быстрее, и снова захлестнула тошнота. Он несколько секунд смотрел на Ирину, ему показалось, что она улыбается — возможно, в последний раз. Соловьев не спешил, желая задержать этот момент.
Лифтом он не воспользовался и медленно поднялся по лестнице. Остановившись у двери, он замер от волнения, когда Ирина открыла её.
– Привет, – произнес он, протянув ей орхидею.
– О-о, Вова… спасибо… – ответила она, мило посмотрев на цветок, а затем на него, полная нежности.
– Вова, – произнесла она мягко. – Давай забудем вчерашний день?
О, он готов был отдать многое, чтобы на самом деле избавиться от этих мыслей.
– Я понимаю, как тебе было нелегко в последнее время. На работе от тебя требовали невозможного, а дома не было неуютно. Ты был как белка в колесе. А я, признаюсь, думала только о себе. И еще… не смей смеяться, но я завидовала тебе, как идиотка. А мама вчера приходила и накрутила меня. И тут ты пришел с банкета… и от тебя так ощутимо пахло женскими духами. Я осознаю, что ты общаешься с разными людьми, и мужчинами, и женщинами… Но как только я почувствовала этот аромат, всё пошло не так. И ничего не могла с собой поделать. А потом ты ушел, и вдруг мне стало ясно: что мы делаем? Что делаю я? Мы же вместе. Мы любим друг друга, это главное. Ты ведь любишь меня, Вова?
– Да, люблю. – Его голос дрогнул, но он повторил с больше уверенностью: – Люблю.
– Я тоже тебя очень сильно люблю… Прости. Я не думаю так на самом деле. Всё, что я вчера сказала, это… неправда.
Она глубоко вдохнула, но не успела продолжить. В детской показался Сашка. Увидев Соловьева, он подбежал и обнял его. Вова взъерошил ему волосы, потом присел, обнял, но тот вырвался.
– Пап, ты чего? Пошли лего собирать?
– Сашенька, – Ирина приобняла его. – Побуть с Дашей, папа потом к вам зайдет. Он устал и… нам нужно поговорить.
– У-у-у, – проворчал Сашка, но не стал спорить и ушел.
Ирина снова обратилась к Соловьеву, потянув за рукав.
– Ну что? Ты на меня злой?
Она смотрела ему в глаза, пытаясь понять его мысли, а он отводил взгляд.
– Нет. Конечно, нет, – с трудом произнес он.
– Почему такой угрюмый? Где ты ночевал, Вова?
– В гостинице.
– Я так и думала. Помой руки, а потом – на кухню, у меня для тебя сюрприз, – сказала она с легкой улыбкой.
В ванной комнате Соловьев уставился на отражение в зеркале. Веки были покрасневшими, а под глазами набегали тени. Ирина выглядела так же, хотя и немного подправила макияж. Очевидно, она тоже провела ночь без сна, размышляя о них, о нем, обвиняя себя, в то время как он…
Он зажмурился, не в силах смотреть на себя.
На кухне ждала Ирина. Подготовила стол, достала свечи и разлила вино по бокалам.
— Садись, что стоишь? — с радостью произнесла она.
Но ноги его словно приросли к полу.
— Ира, мне нужно тебе признаться. Я… провел ночь с другой женщиной.
Сначала Ирина продолжала улыбаться, однако вскоре стало очевидно, как её выражение лица постепенно меняется, превращаясь в каменное безмолвие.
Встав из-за стола, она подошла к окну и замерла в безмолвии. Соловьев не решался к ней подойти. Он знал, что теперь Ира стала ему чужой, как будто между ними возникла бездна.
Она не закатывала истерик, не упрекала, лишь спросила, кто та женщина, а затем потребовала уйти.
Прошел почти месяц с тех пор, как всё произошло. Почти месяц они жили отдельно, хотя нельзя было и назвать это жизнью.
Соловьев существовал по инерции — спал, работал, ел и так по кругу. После конфликта с Марьяной, с которой остался по своей глупости, её перевели в другой отдел. Он понимал, что виноват лишь сам, но не мог находиться с ней рядом, ибо при взгляде на неё видел лицо жены. Он готов был уволиться, но дела держали его в своей власти.
Марьяна сначала возмущалась, потом рыдала, просила и обещала.
— Я не могу тебя видеть, прости, — тихо произнес он.
Им все равно приходилось иногда пересекаться по работе, но, к счастью, не каждый день.
Первые дни, после того как он ушел было не легко. В его душе терзали сожаления и стыд перед Иринй, сыном и даже перед тещей Ольгой Михайловной. Хотя на самом деле ему было все равно на ее мнение, но она оказалась права, когда утверждала, что Ирина вскоре пожалеет о том, что "связалась с этим вахлаком".
По сути, все эти годы его усилия были напрасными. Соловьев изо всех сил стремился доказать не только Ирине, но и самому себе, что достоин её и что теща ошибалась, предрекая горькое раскаяние Ирины по поводу своего выбора.
Вначале он еще надеялся. Первые две недели каждый вечер приходил после работы, а в выходные заглядывал к ним на обед или даже с самого утра, утверждая, что пришёл к детям, и Ирина не могла ему этого запретить. Но каждый раз, когда он пытался поговорить с ней, она холодно обрывала его: «Не хочу ничего знать».
В конце концов, после масштабного скандала с тещей, они все же нашли время для разговора, хотя это было непросто.
Увидев Никиту, теща несколько секунд в ужасе вращала глазами, а потом разразилась ярким ворчанием:
– Как ты смел прийти в дом, где дети? Притащить сюда свою грязь? Заболтать нас? Я сделаю так, что ты никогда больше не увидишь своих детей! Я достану все контакты! Посажу тебя…
Ирина быстро увела Сашку в детскую и надела ему наушники. Но он все равно кое-что услышал. На следующий день, когда Соловьев пришел за ним в школу, он с тревогой спросил:
– Пап, почему бабушка так о тебе говорила? Ты не заболел?
– Нет, со мной все в порядке, не переживай.
– А почему она так сказала?
– Просто бабушка была не в настроении.
Сашка на мгновение задумался.
– Пап, почему ты не ночуешь дома? Не говори, что так нужно. Вы с мамой поссорились?
Вновь повисла тишина.
– Я обидел маму. Очень сильно, – мрачно произнес Вова.
– Так извинись! И помиритесь.
Соловьев не знал, что ответить, лишь молча смотрел в дорогу, напрягая челюсти.
– Пап, вернись домой, пожалуйста! – умолял Сашка.
Той же ночью, после очередного «тебе пора», он встал в дверном проеме кухни и сказал:
– Ира, я никуда не уйду, пока не поговорим.
Она могла делать вид, что ей все равно, но в ее глазах было столько боли, что у него перехватило горло.
– Я знаю, Ира, мне очень стыдно. Это была ошибка. Я все исправлю… хотя бы ради детей… Клянусь, этого больше не случится. Я люблю тебя. Не могу без тебя… Ира, я вижу, тебе тоже плохо… Все сделаю для нас…
Ирина прервала его.
– Хватит, пожалуйста. У нас больше ничего нет. Я не могу быть с тобой. Никогда. Это не злость или обида — я просто перестала тебе верить.
– Но тебе ведь самой плохо…
– Конечно, мне плохо, – её губы сжались в горькой усмешке. – Моя жизнь развалилась на куски. Если ты думаешь, что это можно исправить, ты глубоко заблуждаешься. Нет, Вова, это финал, пойми. Не все ошибки поддаются исправлению. Твоё присутствие лишь усиливает мою боль, как ты этого не понимаешь? Я снова и снова переживаю тот момент… Ты передо мной, и здесь, – она приложила руку к груди, – словно нож втыкается… повторно. Я задыхаюсь от страданий, когда ты рядом.
Ира сделала резкий вдох, будто сейчас заплачет, но быстро собрала себя. Затем встретила его взгляд.
– Не приходи сюда. Пожалуйста. Хотя бы на какое-то время. Не причиняй мне страдания.
Только тогда он осознал, что это окончательный и бесповоротный разрыв. Ира навсегда отгородила его от себя, и всё, что было важным, рассыпалось в прах.
В тот вечер Соловьев покидал место встречи, ощущая себя как человек, которому объявили, что у него смертельная болезнь и осталось совсем немного времени.