Соседи у нас были странные. Например, Коля, который работал ночным сторожем на кладбище, постоянно рассказывал о «загробной жизни», как будто у него был личный договор с мертвецами. Или тётя Маша, которая на пенсии вдруг решила стать художником и рисовала исключительно натюрморты из картошки и лука. Но больше всего меня раздражала тётя Нина. Её вечные крики по поводу кастрюль и доводили до белого каления. Она могла устроить скандал из-за любой мелочи: кто не так поставил тазик, кто съел её макароны.
Я тогда работал в библиотеке. Работа моя была унылой, но стабильной. Каждый день таскал книги с одного места на другое, читал скучные заметки и пытался не заснуть за столом. Коллеги меня недолюбливали, потому что я часто пропадал «по делам», хотя эти дела обычно заключались в прогулке по городу и попытках найти какое-нибудь увлечение, которое не требовало особых усилий.
Однажды вечером, когда я вернулся с работы, на кухне развернулась целая драма. Тётя Нина орала, как будто её пытались продать на чёрном рынке. Оказалось, что кто-то взял её алюминиевую кастрюлю и сварил в ней яйца, не помыв как следует. Она была уверена, что это я. Хотя мне в голову бы не пришло сварить яйца в такой грязной посуде — я вообще не ел яйца.
— Ты что, жизни меня лишить хочешь? — кричала она. — У меня из-за тебя язва будет!
Я молчал. В этом случае лучше всего молчать. Спорить с тётей Ниной было всё равно, что пытаться доказать работающему холодильнику, что в нём нет холода.
Но в тот день что-то щелкнуло во мне, и я, вместо того чтобы ретироваться в свою комнату, вдруг сказал:
— Тётя Нина, если вы сварите в этой кастрюле ещё десяток яиц, у вас в животе не язва будет, а целый продовольственный склад.
На кухне повисла тишина, тётя Нина уставилась на меня. Соседи выглядывали из своих комнат, в ожидании, чем всё закончится.
— Да ты посмотри на себя, философ недоделанный! — наконец произнесла тётя Нина, раздуваясь, как горячий самовар. — Думаешь, раз книжки таскаешь, так всё про жизнь знаешь?
— А что, — не сдавался я, — если кастрюля уже испорчена яйцами, можно её отдать в антикварный магазин. Ещё и денег подзаработаете.
Кто-то из соседей хмыкнул, а тётя Маша, стоявшая в углу, неожиданно сказала:
— А и правда, Нина, чего ты к нему прицепилась? Кастрюля — она ж не вечная.
— Ты что, Машка, с ним заодно? — Тётя Нина выглядела так, будто сейчас наденет на меня ту самую кастрюлю.
Но тут случилось непредвиденное. Коля, наш кладбищенский сторож, вышел на кухню и с философским видом произнес:
— Жизнь коротка. Спорить из-за кастрюли — это, конечно, дело нужное, но... Вы сами подумайте, нужна ли вам она в гробу?
Все замерли. Даже тётя Нина на секунду задумалась.
— А и правда, — пробурчала она. — Чего я ору-то из-за какой-то кастрюли… Всё равно с собой туда её не возьмешь! Хотя жаль, конечно.
Она развернулась и с тяжёлым вздохом пошла в свою комнату. Скандал был исчерпан. Соседи один за другим исчезли по своим углам, а я, ощущая неожиданную победу, пошёл на свою работу в библиотеку — перелистывать томик Достоевского и думать о бренности бытия.
