Все части повести здесь
Закончив разговор, Катя почувствовала облегчение. Папа прав! Все у них будет хорошо, и у Павлика тоже.
По окончанию занятий Катя пошла домой одна – у Марины заболела голова, и она отпросилась прямо с середины пары. Она вышла с территории университета, и тут за спиной услышала:
– Катя! Катя, подождите!
Оглянулась – к ней приближался Петр Афанасьевич Счастливцев, преподаватель по безопасности жизнедеятельности.
Часть 52
Не чуя под собой ног, Катя бежала к Евгении Дмитриевне, гадая, что же такого могло произойти. По телефону женщина не хотела говорить, что именно случилось, но Катя была немного напугана – уж явно не просто так Евгения Дмитриевна чуть не плакала.
Она вбежала в ворота, поправляя белый пуховой платочек-паутинку на голове, – накинула наспех вместо шапки – и постучала в дверь.
На лице у Евгении Дмитриевны читалась растерянность. Казалось, она уже успокоилась, но выглядела так, словно абсолютно не представляла, что делать.
– А что случилось? – спросила Катя после того, как женщина рассеянно поцеловала ее.
– Пойдем.
Они прошли в гостиную. Там, на краешке дивана сидел ребенок, мальчик. Он был напуган и потому застыл в одной позе, не в силах пошевелиться. На маленьком круглом лице виднелись полоски слез, круглые глаза смотрели вокруг со страхом и грустью. Одет он был в старенькую, но чистую, одежду. Ребенку было не больше двух - двух с половиной, лет.
Глядя на него, Катя вдруг вспомнила себя. Когда-то и она также, боясь сказать хоть слово матери или вообще кому бы то ни было, сидела на краешке дивана и смотрела вокруг испуганным взглядом. Только ей тогда было уже девять лет, а этот кроха еще совсем малыш.
Катя вопросительно посмотрела на Евгению Дмитриевну.
– А что это за ребенок? – спросила она.
Та бросила на мальчика взгляд, в котором Катя в изумлении увидела... (нет-нет, подумала про себя, этого не может быть!) ненависть.
– А это очень интересная история! – Евгения Дмитриевна смотрела то на мальчика, то на Катю – представляешь, сижу я дома, раздается звонок в ворота. Я пошла посмотреть. Выхожу – стоит девушка, ну, я сначала-то не признала, вижу только, что лицо знакомое, а потом поняла, что эта та самая Людмила, с которой Сергей шашни крутил! Стоит она около ворот, вся модная, в дубленке, в сапожках, в шапке норковой, а рядом с ней этот ребенок. Эта самая Милочка у меня и спрашивает: «Сергей дома?», я ей говорю: «Нет, он в командировке на три дня.». Кать! Я с ней так спокойно разговаривала! Сама на себя удивляюсь! Впрочем, я же взрослая женщина, что мне – надо было ей в рожу вцепиться, правда?! Так вот, я ей ответила, что он в командировке, а она этого вот парнишку вперед подталкивает и говорит мне: «Передайте ему, что это его сын.» – и мне документы его в руки дает. Я, говорит, ему ничего не говорила, когда мы расстались, вернее, когда он меня бросил, я уже беременна была, не стала за ним бегать, думала, сама рожу и выращу, тем более, родители не были против и помогали. Я ее спрашиваю: «А что же сейчас изменилось?», а она мне и отвечает: «У меня личная жизнь налаживается, новый муж в Москву зовет жить, но только вот с ребенком общего языка не нашел, сказал – выбирай, или я с Москвой, или сын.». Я, говорит, не хочу такой шанс упускать, этот ребенок, получается, мне всю жизнь портит. Вот, говорит, и решила – у него отец есть, пусть и воспитывает. Я его все это время сама растила, ни на алименты не подавала, ничего, теперь пусть он...
Катя с ужасом посмотрела на мальчишку, тот словно вжался в диван и втянул голову в плечи, чтобы не слышать их разговор. А Евгения Дмитриевна продолжила:
– Я стою, как дурочка, с открытым ртом, а она мне его руку в ладошку сунула, сама в машину – шасть! – и была такова!
Евгения Дмитриевна ходила по гостиной, заламывая руки, видно было, что она была в отчаянии и не знала, что делать и как ей поступить с ребенком.
– Но это действительно ребенок Сергея Карловича? – Кате показалось, что она спросила какую-то глупость.
– Да он точная его копия, если судить по детским фотографиям! – Евгения Дмитриевна вдруг расплакалась.
Испуганный ребенок тоже тихо заплакал, по его круглым щечкам покатились капельки слез.
– Так! – строго сказала Катя женщине – возьмите себя в руки! Вы же взрослая женщина, а он – ребенок, ему вдвойне хуже, чем вам!
Катя подошла к мальчику, опустилась перед ним на корточки и спросила:
– Как тебя зовут? – постаравшись вложить в свой голос как можно больше мягкости и тепла.
– Павлуша – тихо ответил он.
– А меня Катей зовут. Ты, Павлуша, нас не бойся – все хорошо будет. А годиков тебе сколько?
– Три скоро будет – также тихо произнес малыш.
Катя встала и погладила ребенка по голове.
– Кушать хочешь? – спросила она его – ты голодный?
Он кивнул неуверенно и кинул испуганный взгляд сначала на Евгению Дмитриевну, потом на Катю.
Катя быстро прошла на кухню, наладила ребенку чай, спросила, чтобы расшевелить его, любит ли он чай с молоком или просто пьет молоко, поставила на стол недавно постряпанные Евгенией Дмитриевной пышные булки с черемухой, вазочку с медом и вареньем, позвала Павлушу, усадила его на место, а сама пристроилась чуть в сторонке.
Потом, попросив ребенка звать ее, если нужно чем-то помочь, она прикрыла дверь на кухню, и села на диван рядом с Евгенией Дмитриевной, обняв ее за плечи и уткнувшись подбородком ей в плечо.
– Знаете, за что я вас люблю, Евгения Дмитриевна? – спросила она, а потом спохватилась – нет, любят-то безусловно... Не так. Знаете, за что я вас уважаю? За то, что вы всегда выдержаны, рассудительны и можете найти выход из любой ситуации.
Она смотрела на бледное лицо мамы Андрея, и ей было по-настоящему жаль эту женщину. Два года прошло с того момента, как она потеряла сына, и тут такое...
– Кать – голос ее был каким-то мертвым – что мне делать, а?
– Я не знаю – мягко сказала Катя – правда, не знаю. Самое верное сейчас – это дождаться Сергея Карловича. Вы не можете решить одна этот вопрос. Вы не можете скрыть это от него... Вы – взрослая, и вам тяжело, а он еще совсем ребенок – представляете, каково ему? – спросила она, имея ввиду Павлика – это самое страшное предательство в его жизни. Мама только что променяла его на какого-то мужика. Не представляю, как можно не сойтись характером с ребенком...
Катя осторожно заглянула в дверную щель на кухню. Ребенок медленно кушал, запивая чаем из кружки.
– Самостоятельный мальчик – резюмировала она – хоть и маленький еще. Я сама была в подобной ситуации...
Кате было сейчас тяжело говорить об этом, но почему-то хотелось выговориться. Евгения Дмитриевна почти ничего не знала о ее матери, Катя очень редко говорила об этом. Но сейчас она снова, как тот самый мальчик, сидящий на кухне, переживала то, что пережила тогда.
– Только вот мне было уже девять лет, я была старше Павлуши. Моя мама предавала меня снова и снова, променяв сначала на многочисленных мужиков... Я сейчас не говорю про отца, отец – это совсем другая история... Потом – на алкоголь, а потом я и вовсе стала ей не нужна, ей и так хорошо жилось. Знаете, она пробовала продать меня за полтинник...
– Катя! – вскрикнула Евгения Дмитриевна.
– Простите... Я не должна говорить об этом... Просто... Воспоминания нахлынули. И вообще – это совсем другая ситуация. Никто не знал о моей боли, кроме меня и, пожалуй, Андрея... Андрей все знал обо мне...
Они помолчали немного, думая каждая о своем. Евгения Дмитриевна только сейчас, казалось, до самой глубины поняла, что пережила когда-то Катя. Нелюбимый ребенок, отвергнутый, потерянный, в то время, как нужна была материнская любовь... И вот – сама уже мать... Не озлобилась, не стала черствой, злой, не винит всех вокруг и саму жизнь за то, что пережила когда-то, нашла в себе силы любить, горячо любить ее сына, а теперь готова за собственное дитя жизнь отдать и встать на его защиту, борясь хоть с целым миром. Такой была и Евгения Дмитриевна, когда был жив Андрюша... Только вот росла она в совершенно других условиях, не в таких, как Катя. Росла в ласке, любви, не зная ни в чем отказа. А эта девочка, которая прошла столько всего... оказалась мудрее нее.
– А когда возвращается Сергей Карлович? – спросила у нее Катя.
– Завтра.
– Евгения Дмитриевна... Вам в любом случае придется пока оставить ребенка у себя. Нет, вы можете, конечно, вызвать милицию, они заберут мальчика временно в детприемник, но скрыть это от Сергея Карловича... Это подло... Это же его сын. Он имеет право знать об этом.
– Я не буду никого вызывать – устало сказала Евгения Дмитриевна – ты права, Катя, надо дождаться Сережу.
Они пошли на кухню. Павлуша уже поел и сейчас сидел за столом, глядя прямо перед собой. Взгляд его по-прежнему был испуганным.
– Павлуша – мягко сказала Катя – ты... не бойся никого... Мы тебе ничего плохого не сделаем, но тебе придется остаться тут, а завтра приедет твой папа, и...
Катя не нашлась, что сказать дальше. Посмотрела растерянно на Евгению Дмитриевну.
– Павлик – подхватила та – ты рисовать любишь?
Мальчик кивнул.
– Пойдем, там, в большой комнате, есть телевизор, и я дам тебе раскраску и карандаши. Может, там мультики идут... И ты порисуешь.
Они устроили ребенка за маленьким столиком в гостиной, а сами уселись на диван недалеко от него, тихо продолжив свой разговор.
– Сами подумайте – каково ему сейчас – сказала Катя – один, без мамы, в незнакомом доме, окруженный незнакомыми людьми. Мила родила, а теперь отказалась, ну как так можно? Даже животные своих детей не бросают... Был бы еще постарше, а то ведь совсем малыш, годиков всего ничего...
– Сергея жалко – произнесла Евгения Дмитриевна – он ведь и не ожидает этого...
– Можно ведь через милицию мать найти – неуверенно сказала Катя – даже в Москву если она уехала.
– Да зачем нужна такая мать – горестно вздохнула женщина.
– А сами вы что думаете? Это же сын Сергея Карловича...
– Кать – Евгения Дмитриевна посмотрела ей прямо в глаза – я думала, ты не любишь вокруг да около ходить. Ты прямо спроси – что я намерена делать, когда приедет Сергей? Я тебе отвечу... Я не хочу предавать память сына... Пусть Сережа если хочет – навещает его и воспитывает, но здесь он жить не будет!
Катя вскочила, глаза ее зло блеснули желтым.
– Андрей бы вас не одобрил... Он никогда не сомневался, что вы самый добрый человек на свете!
Евгения Дмитриевна заплакала, уткнувшись в ладошки.
– Ну, а что ты мне предлагаешь? – слышала Катя сквозь рыдания – усыновить его? Я не смогу, понимаешь?! У меня был всего один сын! И тут этот мальчик!
– Да это дар Божий вам, знак от Андрюши, чтобы вы не расслаблялись – улыбнулась Катя сквозь слезы – не топили себя в горе, понимаете?!
Занятые этим тихим спором, они не заметили, ка мальчик уснул, склонив голову на маленький столик, за которым рисовал. А потом, опомнившись, переглянулись, осторожно подошли к ребенку. Личико его с полосками слез было спокойным и сонным, на губах – улыбка, словно он видел во сне что-то хорошее.
– Я пойду, постелю ему постель – шепотом сказала Евгения Дмитриевна.
Она ушла, а Катя осторожно взяла ребенка на руки. Он не проснулся, продолжая улыбаться, и она отнесла его в комнату. Положив на кровать, раздела мальчика, укрыла одеялом и вышла, выключив ночник.
– Евгения Дмитриевна! – позвала Катя.
Женщина вышла из ванной, с умытым лицом, вытираясь полотенцем. Катя обняла ее.
– Вы очень сильный человек, очень. Вам... надо подумать, как поступить правильно, понимаете? Я... очень люблю вас и готова оказать любую поддержку, которая будет нужна. Вы должны об этом знать.
– Я знаю, Катюш – успокоившаяся женщина улыбнулась – знаю. Я тоже люблю тебя, Катя, и Андрюшу нашего тоже очень люблю. И думаю, завтра, когда Сергей приедет, мы вместе решим, что нам делать.
Катя побыла с ней еще немного, а потом отправилась домой. Она решила сразу, ничего не скрывая, рассказать все дяде Федору. Не было смысла скрывать что-то от него, и он, и Евгения Дмитриевна много раз говорили о том, что они теперь одна большая семья, так что все равно дядя Федор узнает, какая разница, сейчас или потом.
Услышав эту историю, тот лишь улыбнулся, и сказал коротко и четко, как обрубил, словно все зная заранее:
– Из Жени получится отличная мать для этого ребенка. Я вообще удивляюсь, почему они с Сергеем больше никого не родили.
– Ой, не знаю, пап – Катя с сомнением покачала головой – согласись, тяжело воспитывать ребенка соперницы. Но я удивляюсь Людмиле – вот так просто, приехать, оставить собственного сына, и уехать куда-то, с каким-то мужиком...
– Кать, это тебе это может быть диким и непонятным, а для многих это – как раз плюнуть.
– Пап, видел бы ты этого Павлушу! Несчастный ребенок, понимающий, что мама оставила его на какую-то незнакомую женщину, понимающий, что скорее всего, она больше никогда не вернется. А тут еще предстоит и встреча с отцом, который даже не знал о его существовании!
Сказав об этом, Катя вдруг подумала о своем отце, не этом, который сейчас сидел перед ней и внимательно слушал, а о том, который ушел от них с мамой, когда ей, Кате, было всего четыре года. А ведь он, этот неизвестный Петр, – Катя знала, что его именно так звали – знал, что где-то растет его ребенок. И неужели не возникало ни разу желания навестить, узнать, как живет его дочь, не надо ли ей чего... Как можно вот так легко отказаться от собственного дитя?
Она раздумывала над этим остаток вечера и потом, бессонной ночью. Не спалось, в квартире стояла жара, Катя положила сынишку рядом с собой, укрыла его одеяльцем, потом приоткрыла форточку и думала, думала, крепко прижимая к себе сына. Уснула только под утро, сны, рассеянные, как мотыльки под светом фонаря, роились в ее голове, в ее мыслях. Снился несчастный Павлуша, сидящий на краешке дивана, потом показалось, что заплакал во сне Андрей, она очнулась, словно испугалась чего, удивилась, что ребенок спокойно спит рядышком, но заснуть так и не смогла уже.
Вышедший на кухню утром дядя Федор посмотрел на нее, сказал:
– Как на пары собираешься? Не спала большую часть ночи...
– Мне не привыкать – усмехнулась Катя, отпивая из чашки сладкий кофе без молока – знаешь, пап, я вздремнула, и мне приснился этот Павлик, несчастный, по сути, ребенок...
– Катюш, ты не переживай, все у них хорошо будет, в том числе и у Павлуши.
Но Катя даже на парах была рассеянной, на что Марина сразу обратила внимание.
– Кать, с тобой чего сегодня? – спросила она – ты какая-то... не такая...
– Да! – Катя махнула рукой – моя семья, Маринка, вообще спокойно жить не может!
Когда, наконец, она дождалась большую перемену и пошла позвонить на угол из автомата, то, услышав спокойный голос Евгении Дмитриевны, успокоилась и сама.
– Ну, вы как там? – спросила ее – как Павлик?
– На удивление спокойный мальчик. Все-таки видно, что Мила воспитывала его хоть как-то... Утром съел всю кашу, сказал мне спасибо, и дал понять, что у меня рисовая получается вкуснее, чем у его мамы – Евгения Дмитриевна горько усмехнулась – потом сидел рисовал, глядя на него, я сделала вывод, что он очень усидчивый ребенок. Потом я варила обед, а он спросил у меня разрешения выйти во двор, я сказала, чтобы не далеко, и за ворота чтоб не убегал. Потом он зашел домой, мы вместе поели суп куриный с лапшой, и я уложила его спать.
– А Сергей Карлович? – спросила Катя – он приехал?
– Кать, он только к вечеру будет.
– А вы... Вам на работу надо было? Или нет?
– Я позвонила, объяснила все, попросила привезти мне на дом документы, мне все привезли. Сейчас, пока он спит, я смогу немного поработать.
– В смысле... Вы прямо так и сказали, там, на работе? – удивилась Катя.
– Ну, я сказала, что меня попросили присмотреть за ребенком, ребенок маленький, вырваться никак не могу. Пусть хоть увольняют... Но – Евгения Дмитриевна опять усмехнулась – я же ценный кадр, Катя! Никто меня не уволит! Пошли на встречу.
– Вы такая молодец! – вырвалось у Кати – хотите, мы придем вечером вместе с Андрюшей?
– Катюш, прости... но... лучше не надо... Сергей приедет вымотанный, с дороги, а нам предстоит еще непростой разговор. Извини меня.
– Ну, что вы, не извиняйтесь! Я понимаю, конечно, так будет лучше!
– Кать, только ты не подумай... Мы очень любим тебя и Андрюшу, но сегодня нам лучше побыть вдвоем с Сережей...ну, и Павликом... втроем – сбилась она.
Закончив разговор, Катя почувствовала облегчение. Папа прав! Все у них будет хорошо, и у Павлика тоже.
По окончанию занятий Катя пошла домой одна – у Марины заболела голова, и она отпросилась прямо с середины пары. Она вышла с территории университета, и тут за спиной услышала:
– Катя! Катя, подождите!
Оглянулась – к ней приближался Петр Афанасьевич Счастливцев, преподаватель по безопасности жизнедеятельности.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.