Как чума, не зная сытости, изъела миллионы людей вместе с константой бога, принося взамен принципиально новую антропоцентрическую философию и научные прорывы, так и ХХ век, насквозь израненный войнами, привнес в мир беспрецедентные идеи и открытия. Аксиому дуализма, подчас не всегда принимаемую человеческим сердцем, но осязаемую неоспоримой закономерностью фактов, можно сформулировать так: смута и конфликты порождают потенцию для формирования нового общества и пассионарий, которые неминуемо окажут на него влияние.
Вторая Мировая война с ее последствиями расчертила новый миропорядок и обозначила новые роли государств и межкультурные взаимоотношения: на картах менялись границы, формировались очередные конкурирующие друг с другом блоки – капиталистический и социалистический, выдвигались новые лидеры на политической авансцене. В то время как многие страны были сосредоточены главным образом на реконструировании жизни, стараясь воспрять и восстать из-под обломков к нормам уклада довоенного времени, Америка же могла сосредоточить весь свой фокус внимания именно на развитии. Успешное ведение бизнеса, отсутствие ведущегося огня на территории США, реализация плана Маршала – одни из главных причин, объясняющих приобретение статуса сверхдержавы.
Америка начинает мыслиться как земля обетованная, где приют, средь изобилия благ, обещан каждому. Примечательна в этом контексте одна из надписей на Статуе Свободы – сонет «Новый Колосс» Эммы Лазарус:
«Оставьте, древние страны, ваше легендарное великолепие! —
Кричит она безмолвными устами. —
А мне отдайте ваших несчастных, ваших бедняков,
Ваши задавленные массы, мечтающие дышать свободно,
Жалкий мусор ваших изобильных берегов,
Шлите их, бездомных, бросаемых бурей, ко мне.
Я поднимаю мой светоч у золотой двери!»
Фактически данные строки концептуально цитируют Евангелический стих: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»[1].
На фоне небывалого развития экономики в середине ХХ века получила распространение концепция «Американской мечты», тиражируемая и распространяющаяся посредством разнообразия СМК. Плакаты и телевидение весьма красочно иллюстрировали паттерны идеального жизнеустройства: нуклеарная семья, где жена-домохозяйка посвящает все свое время поддержанию домашнего уюта и воспитанию румянощеких детей, а мужчина – главный и единственный добытчик, приносящий изобилие рыночного ассортимента, будь то яства или новая, многофункциональная стиральная машина. Но много ли счастья в этом выдрессированным ритме жизни со строго обозначенным мизансценирование, напоминающем рекламу? На фоне небывалого развития рынка, США в середине ХХ века стала все более явственно обозначаться политика консьюмеризма: гражданин, претендуя на одобрение общества, частью коего он является, оценивается с позиции материального блага и внешнего имиджа. Фактически складывается утопический лоск с царствованием капиталистического вещизма, который не может не вызвать контрреакции.
Разбитое поколение или битники – оппозиционное американской мечте явление в культуре, возникшее в 1950-х годах. Исследователи, называя их также «Сан-Франциским возрождением», характеризуют движение как группу литераторов интеллектуалов, идейно выступающих против нормативных доктрин, навязанных истеблишментом. Битники напрочь не воспринимают моральную стерильность, подвергающую цензурированию нарочитую исповедальность повествования в мотивах осмысления свободы во всем ее многообразии. В качестве выражения несогласия они используют специфику творческого акта – посредством сочинительства собственных литературных текстов и выбранного вектора жизни, контрастирующим с идеалами американской мечты.
Одного лишь оппонента недостаточно для возникновения противоборствующей интенции, – необходимо понимать источники битничества, послужившими вдохновением для избрания «нового видения». Однако, прежде чем обозначить таковые, вспомним труд Эдварда В. Саида «Ориентализм», посвященный взаимоотношениям Запада и Востока: о влиянии европейского давления на колониальный мир, деконструировании наследия Востока «белыми» и их способы включения чуждой им культуры в эпистемологические конструкции собственного мировоззрения. Саид в данном дискурсе выводит несколько дефиниций относительно Востока: он противоположен Западу, пассивен, непременно опасен и всегда находится в позиции снизу. Подобные выводы действительно были актуальны для США 1950-х, однако представители разбитого поколения находят в истории Востока куда больше привлекательной мудрости и искренности, чем в Америке, испещренной притянутыми улыбами и возведенного в идолопоклонничество доллар. Мы наблюдаем любопытный пример того, как битниками примиряется инаковость Востока с поэзией романтизма, французским сюрреализмом с их собственным опытом, порождая нечто принципиально новое и самобытное. Мотивы поиска смысла, осознания бытия подводят нас к контрапункту двух полюсов. С одной стороны, очевидно влияние американского трансцендентализма – идей Генри Д. Торо и Ральфа У. Эмерсона о приобретаемом личном опыте познания самого себя и подлинной истины жизни через непреложную аскетичность и обращение к величию вселенной, самоценности природы[2]. С другой стороны, не меньшую роль оказали на битников и такие маргинальные социальные феномены как хобо и хипстеры. Хобо – свободный фланер, не имеющий постоянного места жительства или работы, не связанный ни с кем и ни с чем никакими обязательствами. Хипстеры же, появление которых пришлось на конец 1940-х описываются в книге Нормана Мейлера «Белый негр или размышление о хипстеризме» как особый социальный кластер, избравший в качестве основы предельный гедонизм, не предусматривающий идеи труда и работы по расписанию, – в сущности, это некий образ жизни чернокожего.
Отражение подобных воззрений присутствуют в образе жизни битников. Находятся ли они в дороге, «шелковым путем» разрезая магистрали Штатов, пребывая в вечном бурлении непредсказуемого потока жизни, как завещал один из апологетов Генри Миллер, или же избирают временный приют в перерывах между приключенческим трансом в глубинах Танжера и Парижа – битники не изменяют себе, разрывая любую связь с образом постоянства и стабильности. Останавливаясь в «Бит Отеле» в доме №9 на улице Жи-ле-Кер, многие постояльцы, за неимением денег и особого желания заработать их, расплачивались за аренду комнаты картинами или чтением стихов – впрочем, сама владелица приюта для богемы, мадам Рашу, относилась к подобному экстравагантному бартеру с пониманием[3].
Бибоп – разновидность джаза – еще один немало примечательный источник для битничества. Африканская музыкальная культура, яркая и динамичная, дикая и построенная на импровизации, стала во многом основой для характера написания текстов корифеев движения: Джека Керуака, Аллена Гинзберга, Уильяма Берроуза. Постулируя идею потока сознания, создавая экзотические по звучанию и содержанию романы и поэмы, они находили уникальные способы идейной выразительности.
Культовый «Вопль» Гинзберга напоминает непрерывное калейдоскопическое безумие, вспарывающее границы между реальным и трансцендентным. Быстрая, временами будто бы рваная ритмика, совершенно непредсказуема, как и метафоры, возникающие как случайные вспышки озарения. Поэма обличает действительность молодых американцев без попыток найти угодные эвфемизмы: наркотические эксперименты, свободная любовь, маргинализированные дни и ночи с сюрреалистическими видениями, – на фоне действующего маккартизма, поэт закономерно подвергся критике и суду. Предать анафеме поэзию не удалось – напротив, интерес к «Воплю» только возрос.
Иным образом джазовая импровизация представлена у Берроуза. Начиная с романа «Голый завтрак» (1959 г.), он использует так называемый «метод нарезок». Полотно текста режется на отдельные куски, после чего они полупроизвольно собираются вновь с новым, непредсказуемым осмыслением. Подобный способ «сшивания» произведения выводит читателя из конвенциональных рамок, побуждая выйти за их границы к бессознательному. Писательский метод Керуака также особенный: роман «В дороге» (1957 г.) напечатан менее чем за месяц на телетайпе. На рулоне бумаги, напоминающем древний свиток, фактически напрочь отсутствовали какие-либо правки – сам Керуак настаивал, что вторичное вмешательство в текст кощунственно и напрочь убивает авторство языка из непрерывного потока мыслей.
Наиболее весомой рецепцией для битничества стал дзен-буддизм. Одним из главных популяризаторов «дзена» среди единомышленников был поэт и философ Гэри Снайдер. Из автобиографической книги Керуака «Бродяги Дхармы» достаточно подробно иллюстрируется его портрет – мудрый и самобытный мыслитель, обучившийся тонкостям медитации и аскезы в далеких монастырях Киото, с тонким чувством переводящий хокку Хань Шаня и обучающий сочинительству таких же лаконичных, но глубоких стихов своих друзей. Однако, если Снайдер, строго придерживающийся аскетичности и пребывания в медитативных практиках, не стремился к выходу на большую аудиторию (скорее к нему, как к монаху из Сан-Франциско, съезжались юные странники, надеясь успеть застать его до отбывания в очередную духовную экспедицию), то Алан Уоттс, напротив, стал массовым рупором восточной философии. К тридцати годам Уоттс уже имел несколько написанных книг о дзен-буддизме, успел сделать карьеру в качестве журналиста, а также совместно с Дайсэцу Судзуки (еще один значимый теоретик дзен-философии) участвовал в публичных лекциях, транслируемых по американскому телевидению.
«Бродяги Дхармы» (1958 г.) – роман Джека Керуака, который справедливо можно назвать и пособием по исканию пробуждения внутреннего «Я», и документальной репрезентацией того, как японская философия встраивалась в контекст битничества. Эта история, как и «В дороге», подробна и биографична, напоминает личные дневниковые записи. Такая исповедальность повествования дает нам понять причины и попытки стать новыми бодхисатвами. «Когда я открыл для себя буддизм и все прочее, я вдруг ощутил, что жил в предыдущей жизни бессчетные века назад, а теперь из-за ошибок и грехов той жизни сброшен в более скорбное царство бытия и такова моя карма – родиться в Америке, где никому не в кайф, никто ни во что не верит, а тем паче – в свободу[4]» – утверждает один из героев романа – мудрец Джафи. Америка видится битниками местом, в котором царствует суррогат удовольствия, навязываемый правящей элитой. Среднестатистический гражданин США – человек лишенный внутренней и внешней подвижности, чья поведенческая модель и его предпочтения продиктованы пуританской моралью и обществом потребления. Ко всему прочему, Америка неразрывно связана с кальвинистской религиозной концепцией, предполагающей довольно строгие догмы: каждый обязан посвящать свою жизнь труду, однако добрые поступки и их количество вовсе не обещают идею спасения души. Считается, что богом заранее предопределенно рождается человек добрым или злым. В этом отношении битникам Восток кажется куда более непредвзятым, мудро принимая разнообразие мира как часть одного целого.
Духовные практики дзен-буддизма способствовали достижению трансгрессии, –посредством освобождения бессознательного человек становится личностью, а следовательно, разрывает связи с нарративами линейности и строгости жизни, педалируемые массовым обществом. Жизнь для битника – это непредсказуемое течение, необузданный поток не заканчивающегося путешествия, частью которого он может стать, если намерен достичь просветления и удовольствия. Из бессознательного также рождается и подлинное искусство, являющееся ничем иным как внезапным озарением. Созданное в моменте, на изломе чувств и ощущений без регулирующего воздействия внешнего становится сатори. Перерабатывая традиции японских хокку, битниками пишутся собственные вариации лаконичного и острого стихосложения. Джек Керуак увлеченно создает целые циклы: «Американские хайку» (1959 г.), «Нортпортские хайку» (1964 г.), «Западные хайку» (1968 г.). Позднее тенденция подхватывается и другими, менее известными последователями философии: Рут Вайс, Блейк Рид, Джон Чэнс, Лью Гарднер.
В наследии битников, главным образом представленном в их литературных текстах, запечатлен уникальный способ концентрации восточной философии и культуры в контексте американского сознания. Сочетая на примере собственного опыта мудрость дзен-буддизма с экспериментальностью джазовых техник, обозначается не только новый вектор развития литературного процесса, но также влияние на последующие поколения и культуру как таковую.
[1] От Матфея 11:28.
[2] Генри Дэвид Торо «Уолден, или жизнь в лесу» (1854 г.)
[3] Майлз Б. Бит Отель: Гинзберг, Берроуз и Корсо в Париже, 1957 – 1963. - 2 изд. - М.: Альпина нон-фикшн, 2017. - С. 21.
[4] Керуак Д. Бродяги Дхармы. - СПб.: АЗБУКА, 2010. - С. 38.
#поэзия #литература #искусство #философия #культура #битники