Идею трансценденции человека и человечества — их выхода за собственные пределы, установленные природой, богами или случайностями Вселенной — настолько сложно считать даже относительно новой, что в исследовательской литературе её называют буквально «новой сценой старого спора». Трансгуманизм несёт в себе ядро некой старинной, возможно, фундаментальной для человечества идеи, заворачивая эту идею в совершенно новые одежды, к которым можно отнести, например, эволюционный характер трансгуманистической позиции, а также веру в ключевую роль научно-технического прогресса.
Если всё это — «новая сцена», то какова сцена старая?
Ник Бостром, говоря об истории трансгуманизма, самое начало развития идей совершенствования человека и достижения им бессмертия связывает ещё с шумеро-аккадской мифологией, а точнее — с мифом о Гильгамеше, ищущим цветок, способный даровать бессмертие. Упоминает Бостром и присутствующие в иудейском мистицизме мифы о големе, и легенду о Прометее, и разнообразные сюжеты, построенные вокруг поиска амриты, амброзии или молодильных яблок — в общем, вечной жизни.
Если оставить мифологию и обратиться к философии, стоит сказать, что в академической среде и на настоящий момент существуют мнения, сводящиеся к тому, что дискуссия между трансгуманистическим и биоконсервативным пониманием человека есть современный вариант диалога платонизма и аристотелизма, а трансгуманизм как таковой есть по сути своей «сциентистский платонизм». Говоря о Платоне, обычно вспоминают его представление о теле как темнице души, а также сам концепт устремления к совершенству, базирующийся, с одной стороны, на идее разделения изменчивого и неизменного миров, с другой — на онтологической и гносеологической идеях восхождения. В конце концов, что есть трансгуманизм, если не научно-техническими средствами реализуемый выход из пещеры?
С пришествием и распространением христианства идея усовершенствования человека постепенно приобретала другой оттенок, впрочем, в вопросе понимания телесности местами вполне сочетающийся с платоническими мотивами. Мотив жажды бессмертия, существовавший в мифологических представлениях многих народов, в Библии обуславливается, в частности, самой идеей вечности, вложенной Богом в сердца людей. Каким образом эта вечность реализуется? В вечной жизни, обещанной в Писании, с одной стороны, и в стремлении к ней в этой жизни, с другой.
Учение о бессмертии как значимая часть трансгуманизма основано на тех представлениях о природе человека, согласно которым он есть плоть и дух, смертное и бессмертное, тленное и вечное. Телесное рассматривается как нечто негативное, как источник нежелательных аффектов, как ограничение, которое необходимо преодолеть, как тюрьма, которую следует разрушить путём модификаций плоти, её трансформаций, сдерживания, а порой и полного уничтожения. Стремление к вечной жизни так или иначе неразрывно связано с идеей преодоления телесности. Стоит заметить и тот факт, что представление о человеке тут — это представление о потенциально совершенном существе, совершенству которого мешают определённые факторы, которые должны быть побеждены, чтобы люди вошли в своё истинное состояние. Вошли в вечную жизнь.
Методы достижения вечной жизни, очевидно, существенно различаются.
Мыслители доминиканской теологической линии подготовили фундамент будущей Реформации, последовательно продвигая мысли о важности мирской жизни и мирского труда. Надвигающаяся Реформация, с одной стороны, и Возрождение, с другой, неразрывно связаны с развитием гуманизма как внимания к человеку настоящему, во всей его телесности и несовершенности, а также с тенденцией оправдания природы и материи как таковых. Можно вспомнить небезызвестный текст итальянского мыслителя Джованни Пико делла Мирандолы, в котором он подчеркивает активную творческую природу человека, способного выбрать собственную форму и достичь высших типов форм:
«Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтешь.
Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие, божественные».
Интересно, что Бостром этот призыв «сформировать себя в образе, который ты предпочтешь» интерпретирует именно как предвестника современных трансгуманистических идей. Ещё более интересно, что мы так часто встречаем идеи, которые легли в основу трансгуманизма, в религиозном контексте. Контекст этот может меняться, но он неизменно присутствует, причем — что важно — он не исчезает до конца даже сейчас: существует, например, американское сообщество христиан-трансгуманистов, для которых использование современных технологий (безусловно, в сочетании с принятием христианского вероучения) видится способом уподобления «образу Божьему», способом стать «more human across the scope of what it means to be creatures in the image of God». Бесконечно можно говорить и об идеях русских космистов, в частности, Фёдорова.
Концептуальная связка трансгуманизма и религии, в частности, христианства, фактически порождает целое поле вопросов, на которых нет однозначного ответа. Можем ли мы рассматривать концепт трансчеловеческого как концепт религиозный, или в подобной попытке видится лишь склонность ума сводить все новые формы мысли к старым? Является идея христианского трансгуманизма развитием идей христианства или их вырождением? И возможно ли вообще существование религии в обществе, достигшем идеала трансгуманизма?..
т.н.