А между тем отшельник в тёмной келье
Здесь на тебя донос ужасный пишет…
Меня всегда удивляло использование в этой фразе слова «донос». По определению Словаря языка Пушкина, оно имеет значение либо «тайное сообщение властям о чьих-н. действительных или мнимых преступлениях», либо «документ, содержащий такое сообщение». И приведен, одновременно со словами Григория, пример из «Полтавы» - «донос на гетмана злодея царю Петру от Кочубея». Исходя из такого толкования, вполне возможно расценить Пимена как «рычаг всей драмы» и посчитать виновником смуты.
Но будет ли правильным так охарактеризовать труд Пимена? Для кого пишет он свои «сказанья»? Для современников, которые должны восстановить справедливость? Вспомним, что сам летописец говорит прямо - для «потомков православных», он рассчитывает, что «повести» его читаться будут и немалые годы спустя:
Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдет мой труд усердный, безымянный,
Засветит он, как я, свою лампаду —
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет.
Летописец исполняет «долг, завещанный от Бога», выставляя деяния правителей на суд последующих поколений.
Он же будет напутствовать Григория, в котором надеется увидеть своего преемника:
В часы,
Свободные от подвигов духовных,
Описывай, не мудрствуя лукаво,
Всё то, чему свидетель в жизни будешь:
Войну и мир, управу государей,
Угодников святые чудеса,
Пророчества и знаменья небесны.
Мы привыкли к современному значению слова «подвиг», но вспомним, что исконно оно означало «выполнение строгих обязательств и обрядностей, связанных с проявлениями религиозного чувства; налагаемое монашеским званием аскетическое самоусовершенствование». Вспомним, что игумен характеризует Пимена как «старца кроткого и смиренного». Сам он скажет о себе: «Но с той поры лишь ведаю блаженство, как в монастырь Господь меня привёл». Рассказывая о прежних правителях, он вспоминает, что «златый венец тяжёл им становился: они его меняли на клобук». Даже Ивана Грозного он будет вспоминать, в первую очередь, «усталого от гневных дум и казней» и дающего обет:
Отцы мои, желанный день придёт,..
Прииду к вам преступник окаянный
И схиму здесь честную восприму,
К стопам твоим, святый отец, припадши.
И не случайно этот свой рассказ о царе завершит он словами:
Да ниспошлет Господь любовь и мир
Его душе страдающей и бурной.
С умилением Пимен будет рассказывать и о Фёдоре Иоанновиче, который «царские чертоги преобратил в молитвенную келью».
В одном из комментариев к предыдущей статье я прочла об отсутствии беспристрастности у Пимена, который Годунову «не прощает вообще ничего, ни единого доброго дела не дает себе труд вспомянуть», и приводится пример, что церковь не захотела помочь царю в борьбе с голодом: за стенами Чудова монастыря «массово умирали люди. Кто виноват? По мнению Пимена, "цареубийца" Борис». Хочу возразить, во-первых, что именно о голоде Пимен не упоминает вообще (вспомнит о том страшном времени только сам царь), а во-вторых… Вспомним слова Пушкина о «совершенном отсутствии суетности, пристрастия». Снова всё о том же: нет, наверное, своё мнение обо всём Пимен имеет. Но оно, как мне кажется, не выносится им за стены кельи. Не случайно же, рассказав об угличском деле, он добавит: «С тех пор я мало вникал в дела мирские».
Пимен в первую очередь монах, «подвиги» для него более значимы, чем труд летописца. И возможно, он и не думает, какое впечатление произведут его «повести» на читателей. И, конечно, вряд ли предполагает, какую роль в истории России сыграет его собеседник. Услышав о «бесовском видении» инока, он просто посоветует:
Младая кровь играет;
Смиряй себя молитвой и постом,
И сны твои видений лёгких будут
Исполнены.
Отвечая на вопрос, «каких был лет царевич убиенный», он уточнит: «Он был бы твой ровесник и царствовал», - однако здесь же заметит: «Но Бог судил иное».
Итак, что же получается? Мне кажется, что слова будущего Самозванца
И не уйдёшь ты от суда мирского,
Как не уйдёшь от Божьего суда, - больше говорят о Григории, чем о Пимене. В представлении летописца, «суд мирской», скорее всего, будет, но спустя многие годы или десятилетия. А Пушкин здесь вновь следует за Н.М.Карамзиным.
Историк, начиная «повесть, равно истинную и неимоверную», о Самозванце, предваряет свой рассказ: «Настало время явной казни для того, кто не верил правосудию Божественному в земном мире, надеясь, может быть, смиренным покаянием спасти свою душу от ада (как надеялся Иоанн) и делами достохвальными загладить для людей память своих беззаконий. Не там, где Борис стерегся опасности, незапная опасность явилась; не потомки Рюриковы, не Князья и Вельможи, им гонимые, – не дети и друзья их, вооруженные местию, умыслили свергнуть его с Царства: сие дело умыслил и совершил презренный бродяга, именем младенца, давно лежавшего в могиле... Как бы Действием сверхъестественным тень Димитриева вышла из гроба, чтобы ужасом поразить, обезумить убийцу и привести в смятение всю Россию».
Вот у Пушкина мы и увидим «тень Димитриеву», как будто разбуженную рассказом летописца…
**************
Интересное совпадение: работая над статьёй, той частью её, где Пимен вспоминает трёх монархов-современников, я вспомнила слова автора о том, что он «видел трёх царей», - а потом прочла об этом же в комментарии к статье предыдущей. Комментатор видит некоторое сходство поэта и летописца: «Человек, проживший активную жизнь, видевших многих, кто творил историю, а сейчас пытающийся понять, объяснить и описать». Увы, не могу согласиться хотя бы по той причине, что не дано было поэту прожить жизнь, по длительности сравнимую с пименовской, а уж «Годунова» он писал вообще в двадцать шесть лет. Конечно, позади была активная жизнь, но подводить итоги её, думается, рановато…
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Навигатор по всему каналу здесь
«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь