Всем привет, друзья!
Морозный ветер распахнул форточку. Высокий остроплечий парень в серой спецовке вскочил из-за стола и направился к выходу.
— Ты куда?
В дверях — коренастый, неторопливый механик Харитонов. В его карих глазах весёлая усмешка:
— Или ветерка испугался, будущий солдат?
— Ветерок! — парень хмыкает, — это ж зверь-циклон. Это разгул стихии. Тайфун арктический, дыхание студёного колосса! — он говорит легко, с подчёркнутой небрежностью, за которой прячется испуг.
— Ну вот что, Дима, уж больно грамотно ты преувеличиваешь. Не поленись, закрой-ка получше форточку и садись опять за стол. И не вставай, тайфун арктический, пока не напишешь об'яснительную об опоздании на работу.
— Евгений Михайлович, а чего писать? Мороз за меня расписал. Виноват собачий холод, простыл, остыл, в душе тоска... Сами понимаете...
— Понимаю, понимаю, — механик сел за стол, провёл ладонью по щеке. — Мне жаль тебя, знаешь — почему? Потому что мама с папой, тётя с няней больно много раньше тебя жалели. Вот и вырос не мужчина, а мимоза... Да ещё с этаким дурманцем в голове.
— Всё показывают, всё рассказывают, воспитывают, — вздыхает Дима, и на его лице откровенно проступает обида, — будто сами в такие годы не дурили.
— В такие годы? — механик нахмурился и смолк. За стеклянной стенкой жужжат токарные станки, с характерным шелестящим звуком работают намоточные машины. Словно встрепенувшись, механик переспросил:
— В такие годы, говоришь? Ты вот что, парень, не трогай мои годы. В эти годы я не на таком морозе и не в такой тиши, а в полуразбитом цехе под уханье снарядов и на пустой желудок фрезеровал детали к бомбам. Вернее, не в такие годы, а моложе. Мне тогда было четырнадцать годков. До маховика не доставал, так мастер подмостки у станка пристроил. И не как ты, не по семь часов, а по четырнадцать вкалывали. А если б хоть раз на работу опоздал из-за твоих «арктических циклонов», то сраму бы нажил без об'яснительных... Говорю, что баловали тебя много. Был на квартире, помню: Димочка, что будешь кушать? Димочка, какую музыку хочешь слушать? Димочка, смотри, не упади, не поскользнись, не простудись. Противно, понимаешь? Ведь ты мужчина уже! За девушками, извиняюсь, бегаешь и, говорят, довольно резво...
— Будто вы не бегали.
— Не пришлось. Тебе нынче девятнадцать лет исполнится. В армию служить пойдёшь. А я в девятнадцать служить закончил.
Лицо у слесаря оживилось любопытством:
— Это сколько тогда служили?
— Почти всю войну.
— Выходит, в армию пошли в пятнадцать лет?
— Да, добровольцем.
— Добровольцем? Вот это сила... Выходит, как бы сын полка, любимец всех солдат — житуха на полном полковом довольствии... Я где-то читал такое. Ну что ж, устроились, неплохо.
— Устраиваются, Дима, дельцы да ловкачи. В армии надо служить, а не устраиваться. Тем более на передовой.
— Что же вы, интересно, делали, варили кашу?
— Бывали мои одногодки и кашеварами. Между прочим, тоже достойно добровольца. А я начал войну в 12-м гвардейском артиллерийском полку, под Автовом. Как известно, фашист лупил по Ленинграду из тех мест прямой наводкой. И мы так же по нему. На глазах тягачи со снарядами рвались. Меня, на счастье, не зацепило, хотя тоже на тягаче снаряды к пушкам возил.
Парень потёр лоб, присвистнул:
— Весёленькое дельце в пятнадцать лет кататься на тракторе со смертью на прицепе под дулами фашистских автоматов... Да, это уже, как говорится, что-то настоящее.
— Весёленькое, — ухмыльнулся механик, — ремень хлябает на животе, сапоги с ног сами сваливаются. Руки снаряд еле держат. Не очень-то, Дима, сподручно воевать в пятнадцать лет.
— А что, Евгений Михайлович, фашист кого-нибудь из родных или близких задел, коль так в драку рвались? В блокаду, говорят, здесь жуткое творилось.
— Вот именно — говорят. С моими родными, слава богу, всё в порядке было, а что с Ленинградом — тебе известно. Вот ты о патриотизме немножко робко заикнулся. А если этого патриотизма нет, если землю, свою кормилицу, свою опору и надежду, человек любить как следует не любит, тогда что же дорого ему? Впрочем, что говорить, ты сам отлично знаешь. Только вот сердцем мало чувствовал. Скоро в армию пойдёшь. Там это всё лучше почувствуешь... Однако мы заговорились, давай, пиши-ка лучше, что прошу, а я пойду насосы посмотрю.
Харитонов встал, посмотрел на примолкшего слесаря сверху вниз, на его белобрысую аккуратно причёсанную шевелюру, на плечи, с'ёжившиеся точно в ожидании удара. Парень поднял голову, собираясь о чём-то спросить. Но механик опередил его.
— Докладные карандашом не пишут. Возьми вот авторучку. — Когда Харитонов расстегнул спецовку, паренёк невольно увидел на лацкане аккуратно выглаженного пиджака блеснувшие бронзовым огоньком семь медальных дисков. Этот блеск точно ослепил его.
— Так что же, Евгений Михайлович, выходит, подросток-доброволец к тому же вернулся с войны с медалями? Ого!
— Ты говоришь сегодня глупости. На войне, дружище, медали, как и осколки в теле, дело обычное.
Когда механик возвратился в конторку, проштрафившийся слесарь всё так же неподвижно сидел перед чистым листком бумаги. Харитонов строго спросил:
— О чём задумался?
— Так, кое о чём. А вы, интересно, не по случаю какого-нибудь торжества сегодня при всех медалях?
— По случаю, — нехотя ответил тот. — В связи с Днём Советской Армии с такими, как ты, допризывниками, вернее, не такими, а настоящими нашими парнями обязан беседу в жилконторе провести. Велено быть при всех регалиях.
— Так, ясно, — слесарь шаркнул ладонью по косяку.
— Что ясно?
— Не буду я марать бумагу. Разрешите, а, Евгений Михайлович? — он повернулся к двери и пошёл.
Кончалась смена, а слесарь об'яснения так и не написал... А на следующий день — выходной...
Харитонов не мог отделаться от мысли, что ему опять предстоит возня с нерадивым слесарем, Нет, с этим юнцом надо говорить иначе!
Утром, придя в цех, он решительно направился к верстаку, за которым орудовал напильником Дима.
— Так как, дорогой товарищ, будем об'ясняться или нет?
Парень обернулся и как-то по-новому, застенчиво спросил:
— Вначале у меня вопрос. Скажите, это правда, когда у вас шею и палец осколком снаряда поцарапало, вы, окровавленный, бензовоз не бросили, а заправляли самолёты, пока их не подняли в воздух? Правда?
— Дальше что? — нахмурился механик.
— А ничего. Не буду писать об'яснительную! Понятно?
— Нет!
— Мне ребята вчера, в выходной, рассказывали, что до войны вы тоже жили в Дачном, где и я. Что был у вас под окном там сад с черёмухой и рябиной. И вот с тех пор, как тот сад снарядом разворотило, вы солдатом стали. Не умеете вы рассказывать... Рассказали бы толком, я бы многое иначе понял! А то знай одно — критиковать.
— Непонятно.
— Если вы ещё моложе меня в войну солдатом были, так как же мне в восемнадцать всё ещё не солдатом себя чувствовать? Непорядок! Короче, вместо об'яснений прошу, Евгений Михайлович, дать возможность искупить вину. Вот эти штуцера давайте сегодня вечером после смены я обтяпаю.
— Ого, это в честь чего же такая перемена?
— Тоже вопросик! В честь праздника нашей армии. Чего так смотрите? Или я, как говорится, ненашенский, не сын собственных родителей?
— Выходит, нашенский, — засмеялся механик довольный. — Прошло лишь двое суток, а ты переменился больше, чем за два месяца. Уж не повлиял ли вчерашний арктический циклон?
— Как сказал поэт, понятие время — растяжимо, оно зависит от того, какого рода содержимым вы наполняете его. Умно сказано, а, Евгений Михайлович?
А. СИЛАКОВ (1967)
★ ★ ★
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
★ ★ ★
Поддержать канал:
- кошелек ЮMoney: 410018900909230
- карта ЮMoney: 5599002037844364