Часть 2
"Сомнительно с моральной точки зрения"
Александру Старостину назначили отбывать срок в Усольлаге в Пермской области, потом несколько раз переводили – в Печорлаг, Ивдельлаг и т.д.
Подпишитесь на канал Кино, вино, домино! Это помогает создавать качественный контент
Он единственных из братьев попытался добиться смягчения приговора.
Из ходатайства о помиловании на имя Сталина от 24 января 1944 года:
"Военной Коллегией я признан виновным в том, что в октябре 1941 года в г. Москве на квартире у своего брата Николая Петровича присутствовал при разговоре брата с товарищами, который носил пораженческий характер.
Ввиду угрозы занятия г. Москвы немецко-фашистскими войсками, разговор шел об эвакуации. Были предложения не эвакуироваться. Я категорически против этого возражал и, не согласившись с этим, ушел от брата. Однако со своей стороны не сделал достаточных попыток разубедить брата и товарищей и убедить их в необходимости немедленной эвакуации. … Я виноват в том, что, будучи партийцем и честным советским патриотом, умолчал об этом разговоре и не довел его до сведения соответствующих организаций.
…Сегодня, когда моя родина ведет ожесточенные бои против немецко-фашистских захватчиков, я, как командир Красной Армии, прошу Вас, Иосиф Виссарионович, предоставить мне величайшее счастье и честь искупить вину кровью, с оружием в руках на поле брани.
Прошу пересмотреть мое дело и направить меня в ряды Красной Армии".
– Конечно, попытка Александра Старостина выйти на свободу за счет братьев выглядит сомнительно с моральной точки зрения. Но, с другой стороны, разве это письмо Сталину могло добавить им срок? Нет. Нельзя исключить и такой вариант – что написать ходатайство о помиловании и свалить всю вину на него предложил сам Николай. После вынесения приговора братья провели целую ночь в тюрьме, и никто не знает, что они обсуждали, – говорит Игорь Гордеев. – Как бы то ни было, никаких последствий это ходатайство не имело.
Александр отбыл срок полностью и 4 сентября 1952 года был отправлен на поселение в Кожвинский район Коми АССР.
"Заключенный Старостин, кто вам разрешил опьяниться?"
Андрея Старостина отправили по этапу в Норильлаг.
Из книги Бориса Духона и Георгия Морозова "Братья Старостины":
"До Заполярья Андрей добирался по этапу долго. В одном из пересыльных лагерей произошла забавная история. Хотя сбежать отсюда, казалось бы, невозможно, к нему был приставлен отдельный конвоир. ... И стоило охраннику ненадолго отвлечься, как знаменитого спортсмена зазвали в складскую землянку, где неизвестный ему старшина быстро приготовил закуску из хлеба и мясных консервов и разлил по кружкам водку. Только успели выпить, как в дверь забарабанили. Разумеется, улики убрать успели, но встревоженный охранник потянул носом воздух и произнес фразу, которую Андрей Петрович не раз вспоминал потом: "Заключенный Старостин, кто вам разрешил опьяниться?".
– О том, что у них будет отбывать срок один из знаменитых братьев Старостиных, лагерное начальство узнало еще до приезда Андрея. По приезду его сразу же назначили старшим тренером местного "Динамо". Можно представить, какие чувства испытывал Старостин, тренируя команду НКВД, – говорит историк репрессий Татьяна Леонова (имя изменено из соображений безопасности). – Забыть о том, что он заключенный, ему не давали ни на минуту – например, отправляя трое суток вручную заливать каток в жгучие морозы.
Из воспоминаний футболиста Василия Деревцова:
"…насколько двусмысленным и зыбким было положение тренеров сборной команды на выезде, видно из случая, происшедшего на красноярском стадионе "Динамо". Когда в финальном матче начальник краевого УВД, крайне раздосадованный проигрышем своей команды, ткнул пальцем в Старостина и спросил у присутствующих:
– А не тот ли это Старостин, которому положено срок отбывать, а не в футбол играть?
И тут же Андрея Петровича под конвоем препроводили на теплоход".
Товарищам по Норильлагу Андрей Старостин запомнился не только своими спортивными достижениями.
Из воспоминаний политзаключенного Льва Нетто:
"Но первыми, кто заставил меня задуматься над переустройством нашего общественного строя, были Алексей Алексеевич Мелентьев и Андрей Петрович Старостин. Самыми памятными остались для меня их споры-разговоры о политической реальности послевоенных лет. При этом они вообще-то не спорили, а находили дополнительные аргументы к своим утверждениям, что СССР – детище большевизма – страна рабов. Диктатура и демократия – два противоположных полюса, две диаметрально противоположные формы жизни.
…Андрея Петровича Старостина знали и уважали все. Он ежедневно делал зарядку и всегда подчеркивал, что и в лагере не должно быть места унынию. Своим примером он и нам внушал оптимизм.
…Встречаясь с Андреем, я впервые столкнулся с таким глубинным лично человеческим переживанием о судьбе России, о том авантюризме, который поверг страну в хаос, привел к духовному падению! Побывав еще до войны в Западной Европе, Андрей Петрович составил себе представление – что же должно перенести на родную землю. А Отечеством для него всегда была только Россия. Даже слово "Россия" он произносил с особой интонацией".
"Трое доходяг вырезали мягкие места у трупов"
Младший из братьев, Петр, вышел их тюрьмы с двумя туберкулезными кавернами в легких – результатом побоев на допросах. Его отправили отбывать срок в Тагиллаг в Нижнем Тагиле, где его назначили на общие работы. Вряд ли бы Петр продержался долго, если бы не футбол.
Из воспоминаний Петра Старостина:
"Работаем на открытом воздухе. Разгар зимы, 1944 год. Холодно и голодно. Копаем землю, подносим бетон, кирпич, пилим бревна. … Очень устаю. Это самая тяжелая зима из всех, которые я пережил в лагерях. Вовсю действует приказ Сталина – за отказ от работы применять жесткие меры вплоть до расстрела. Поэтому на развод выходили через "не могу". По дороге многие падали. Смертность доходила до 40 человек в день. По лагерю прошел слух – прошлой ночью трое доходяг проникли в морги вырезали мягкие места у трупов. Их срочно этапировали.
Весной заболел и попал в лазарет. Во время врачебного обхода больных начальник лазарета Дмитраев остановился рядом и, узнав мою фамилию, спросил, не один ли я из четырех братьев? Я ответил: "Да, младший". Далее, выяснив, что я работаю на общих работах и имею навыки по массажу, он сказал: "Поправляйтесь, вы нам понадобитесь".
Должность массажиста буквально спасла Петру жизнь. Окрепнув за время работы в больнице, он попал на инженерные работы.
Из воспоминаний Петра Старостина:
"Пришел долгожданный День Победы. Всеобщая радость, радовались, конечно, и мы, но все же она прошла мимо нас. Амнистия 58-й статьи не коснулась, за исключением тех, кто получил по ней срок до трех лет, но таких людей было ничтожно мало. В нашем лагере – всего один человек.
Через некоторое время начали прибывать к нам первые партии сражавшихся на фронте. Большинство из них – бывшие в плену. Из рассказов, за что осуждены, подтверждалось, что окончание войны и победа над врагом нисколько не смягчили политики подозрительности, репрессий и беззакония, проводившейся нашим "мудрым и любимым отцом".
В 1947 году из Тагиллага Петра этапировали в лагерь в окрестностях Тулы, у поселка Криволучье. Там его назначили старшим прорабом строительных работ. За ударный труд Петр был премирован свиданием с женой Зоей и сыном Андреем, которого последний раз видел еще совсем маленьким.
Из воспоминаний Андрея, сына Петра Старостина:
"За заслуги отца в работе комбината нам на две недели разрешили разбить палатку на территории лагеря. … Однажды полуторка грузовая пробовала прорваться через ворота, застряла бортами, и охрана ее расстреляла. Трупы несли, кого-то раненого… Рассказывали про другой случай – заключенный пытался спрятаться в отвалах шлака на узкоколейке между двумя чашками, которые заливали горячим – и сварился. Еще один на третий день освобождения находился в проходной, навстречу жена шла через поле. Он начал бежать к ней, охранник не разобрался и дал по ногам очередь..."
Петр вышел из лагеря 21 марта 1952 года, отсидев весь срок, ровно 10 лет. Вернувшись в Москву, рассказывал родным: "Я никогда не позволял уголовникам грабить в моем присутствии или издеваться над другими. Самое главное было – сохранить человеческое достоинство. Самое трудное, самое невозможное".
"Самый счастливый день для генерала Бурдакова"
Николая Старостина, самого знаменитого из всей четверки, этапировали в Ухту, в Коми АССР. Начальник Ухтлага генерал Семен Бурдаков оказался страстным любителем футбола и не упустил возможность заполучить знаменитость всесоюзного масштаба в тренеры местного "Динамо".
Из воспоминаний Николая Старостина:
"Я еще маялся в Котласе, а в Ухте генерал-лейтенант Бурдаков, начальник Ухтлага, уже определил мою участь.
С годами я перестал удивляться тому, что начальники, бывшие вершителями судеб тысяч и тысяч людей, олицетворением бесчеловечности и ужасов ГУЛАГа, столь благожелательно относились ко всему, что касалось футбола. Их необъятная власть над людьми была ничто по сравнению с властью футбола над ними.
…"Сам" любил футбол беззаветно и наивно, почти по-детски. В тонкостях не разбирался, но гол приводил его в восторг, который он не скрывал.
…Когда в Ухту приехала на календарную игру команда "Динамо" из Сыктывкара, мы разгромили ее со счетом 16:0. Это был, по-моему, самый счастливый день для генерала Бурдакова. После каждого гола он поворачивался к сидевшему за ним на трибуне министру МВД республики и, широко разводя руки в стороны, хлопал в ладоши прямо перед его носом. Если бы это было во власти Бурдакова, я думаю, он меня в тот же день освободил бы…"
К немалому огорчению Бурдакова, в конце 1944 года пришло предписание – отправить футболиста на Дальний Восток. Генерал категорически не хотел расставаться со звездным тренером: отрапортовал, что тот болен, а сам "спрятал" Николая на лагпункте в глухой тайге, в 300 км от Ухты.
Из воспоминаний Николая Старостина:
"Зимой 1945 года я узнал, что такое лесоповал.
Подъем в шесть утра. … Ругань конвоя, пинки, удары прикладами – и построенная колонна исчезает в кромешной темноте. Дорога до повала – 5–6 километров, и каждый день она уходит дальше и дальше.
…Как только колонна выходила за ворота лагеря, власть конвоя над людьми становилась абсолютной. Злой конвой – страшнее этого мне не доводилось встречать в жизни. Нарушение любого из правил следования типа "шаг вправо, шаг влево – считается побегом, огонь без предупреждения", "не разговаривать" при злом конвое могло иметь, как говорил мой сосед по нарам – филолог, мастак придумывать новые слова, – полулетальный исход. Он смотрел в корень. Конвоиры менялись, но их всех уравнивало одно постоянное право: право убивать. И все-таки, несмотря на обжигающий холод и жестокий конвой, хотелось, чтобы дорога к повалу была бесконечной. Увы, она всегда кончалась… И начиналась работа. Причем у каждого своя – 58-я валила лес, уголовники играли в карты. "Шестерки" быстро разводили костер, стелили вокруг него еловые ветки, на которые усаживались "паханы", доставалась колода…
Когда я впервые узнал, что на языке гулаговских документов уголовники именовались загадочным словосочетанием "общественно близкие элементы", то посчитал это каким-то чиновничьим бредом. Но потом понял: все дело в том, о каком обществе вести речь. Если об обществе надзирателей и конвоя, то для них, безусловно, уголовники являлись не то, что близкими, а просто родными элементами. Начальники лагпунктов относились к уголовникам благосклонно".
Николая спас главврач Ухтлага Соколов, тоже футбольный болельщик. Он пристроил Старостина массажистом в санчасть.
Из воспоминаний Николая Старостина:
"Когда я вошел в барак, забитый полуживыми существами, они все кашляли. Но это был не кашель – это был булькающий свист, который вырывался из легких. А как забыть их лихорадочные глаза, обреченные на смерть лица…
И вот что еще снится мне иногда по ночам. Я знал секретные сводки, где указывалось, сколько работоспособных, сколько больных, сколько "черных" – так обозначались умершие – находится в лагере. Каждый день в Ухте умирало не меньше 40 человек. Тела свозились в морг. Черт меня дернул туда пойти. Я увидел горы голых трупов, которые пожирали сидевшие на них сотни крыс…"
"В самом центре конфликта между сыном вождя и МГБ"
Москва продолжала настаивать, и генералу Бурдакову все же пришлось отправить Николая Старостина по этапу в Хабаровск. Там выяснилось, что инициатором перевода стал еще один страстный футбольный болельщик – уполномоченный МГБ СССР по Дальнему Востоку генерал-полковник Серго Гоглидзе, давний друг Берии. Он понимал, что не может оставить у себя заключенного, который столь явно не нравился шефу, поэтому передал Николая в Амурлаг, в Комсомольск-на-Амуре. Там ему снова пришлось тренировать местную команду "Динамо", а параллельно – консультировать тренера хабаровской команды НКВД.
– Когда Николай Старостин был в Амурлаге, с ним произошла история, ставшая легендарной, – рассказывает Игорь Гордеев. – Младший сын Сталина Василий как командующий ВВС Московского военного округа покровительствовал футбольной команде ВВС, но увы, она безнадежно проигрывала "Динамо". И тогда кто-то из окружения Василия вспомнил о Николае Старостине и предложил сделать старшим тренером именно его. Заполучить в свое распоряжение из ГУЛАГа врага Берии… Это было невозможно для любого другого, но не для сына Сталина. Он отправил за Старостиным в Комсомольск-на-Амуре личный самолет, который доставил футболиста прямиком в особняк Василия в центре Москвы. Естественно, Берия не мог стерпеть подобной пощечины, и Старостин оказался в самом центре конфликта между сыном вождя и МГБ.
Из воспоминаний Николая Старостина:
"Не знаю, насколько велико было истинное влияние Берии на Сталина, но думаю, что неприкасаемость "высочайшей" фамилии служила надежной охранной грамотой. Понимал я и другое: Василий Сталин решил бороться за меня не потому, что считал, будто невинно отсидевший действительно имеет право вернуться домой. Я был ему нужен как тренер. Но сейчас и это отошло для него на задний план. Суть заключалась в том, что он ни в чем не хотел уступать своему заклятому врагу – Берии, которого люто ненавидел, постоянно ругал его последними словами, совершенно не заботясь о том, кто был в тот момент рядом. Я несколько раз пытался остеречь его, говоря: "Василий Иосифович, ведь все, что вы произносите, докладывают немедленно Берии". – "Вот и хорошо, пусть послушает о себе правду и знает, что я о нем думаю", – отвечал он.
Так я оказался между молотом и наковальней, в центре схватки между сыном вождя и его первым подручным. Добром это кончиться не могло.
Переехав в правительственный особняк на Гоголевском бульваре, я не сразу осознал свое трагикомическое положение – персоны, приближенной к отпрыску тирана. Оно заключалось в том, что мы были обречены на "неразлучность". Вместе ездили в штаб, на тренировки, на дачу. Даже спали на одной широченной кровати. Причем засыпал Василий Иосифович, непременно положив под подушку пистолет".
– Офицеры МГБ смогли подкараулить Старостина, когда он покинул особняк покровителя, чтобы навестить родных, и выслали его из столицы в Майкоп. Василий тут же вернул футболиста обратно и даже публично продемонстрировал свой "трофей", пригласив Старостина в правительственную ложу на игре "Динамо". В общем, вся эта история вполне потянула бы на приключенческий фильм. А закончилось все тем, что Старостин, понимавший опасность своего положения, упросил Василия разрешить ему уехать в Майкоп, – говорит Игорь Гордеев.
Спрятаться в провинции не получилось. Через год Берия напомнил о себе: 12 мая 1951 года решением Особого Совещания Николая приговорили к вечному поселению в Казахстане и отправили в Акмолинск. Местных чекистов заранее предупредили, что ни в коем случае нельзя задействовать ссыльных для тренировки команды "Динамо". Но они нашли формальный способ обойти запрет, и Старостин снова стал тренером, на этот раз – акмолинских динамовцев. А вскоре генерал-лейтенант Павел Фитин, начальник МГБ Казахстана, добился его перевода в Алма-Ату, чтобы назначить тренером алматинского "Динамо".
После смерти Сталина и ареста Берии помощник первого секретаря ЦК КПСС Владимир Лебедев, еще один преданный болельщик "Спартака", передал Старостину через жену, что нужно немедленно подать на имя Хрущева просьбу о пересмотре дела. Николай в тот же день написал, что оговорил и себя, и братьев "под недопустимым давлением на свидетелей и преступным физическим воздействием на обвиняемых".
9 марта 1955 года Военная коллегия Верховного суда СССР прекратила "дело Старостиных", братья были реабилитированы и даже восстановлены в партии.
Из воспоминаний Николая Старостина:
"И вот наконец мы все вновь вместе. Я хорошо помню тот первый семейный вечер. Все уже собрались, ждали только Андрея. Он появился неожиданно и прямо с порога произнес свою знаменитую фразу:
– Все проиграно, кроме чести. Я понял: Старостины выстояли.
Тогда многие семьи распадались: ждать друг друга годами хватало сил не у всех жен и мужей. Наши, к счастью, уцелели. Думаю, благодаря тому, что очень высоко ставили у нас отношение к женщине. Шло это от бесконечного уважения к матери, простой крестьянке из семьи Сахаровых. Она пережила арест четырех сыновей и двух зятьев и дождалась нашего возвращения. Похоронили мы ее осенью 1956 года".
Петр вернулся из лагеря с сильнейшим туберкулезом в открытой форме, пришлось ампутировать ногу. Андрей стал начальником сборной СССР, Александр – председателем федерации футбола РСФСР, а Николай возглавил "Спартак" и руководил любимой командой до 1992 года